Чужое лицо - Михаил Тут

— Пей.

— Не хочу.

— Я тоже много чего не хочу. Например, знать половину того, что знаю.

Он поднёс флягу к моим губам. Вода была холодная, с привкусом кожи. Меня чуть не вырвало, но стало легче.

— Ты видел? — спросил он тихо.

— Что?

— То, что будет.

Я закрыл глаза.

— Я ударился головой.

— Конечно. А грязный дед унюхал засаду у камня. А я больше не пью, потому что полюбил трезвую жизнь.

— Умнеешь.

— От страха. Я говорил.

Он помолчал.

— Гридя?

Я открыл глаза.

Гридя стоял дальше у дороги. Живой. Держал щит. Смотрел в сторону прохода и ничего не понимал.

— Жив, — сказал я.

Вьюн проследил за моим взглядом.

— Был не жив?

Я молчал.

Вьюн побледнел.

— Понял. Не спрашивал.

Бой наверху начался не сразу.

Сначала где-то над проходом вскрикнула птица. Потом человек. Потом посыпались камни — но уже не вниз, на наши головы, а в сторону. Бесполезно. Торопливо. Засада поняла, что её режут сзади.

Крики пошли один за другим.

Не боевой рёв. Растерянные, злые, испуганные крики людей, которые только что держали чужую смерть в ладони, а теперь почувствовали нож между лопаток. Копья били сверху вниз. Щиты в тесноте стали мешать им самим. Лучники, страшные из укрытия, вблизи оказались людьми с короткими ножами и плохими сапогами.

Снизу я видел немного.

На правом склоне один из засадников сорвался, покатился по осыпи, цеплялся пальцами за камни, оставляя на них кровь. Внизу ударился о выступ и затих. Другой пытался спуститься сам, но сзади его достал кто-то из наших, и он полетел лицом вперёд прямо на те камни, которые готовил для нас.

Очень поучительно.

Не то чтобы он успел оценить.

Конные закрыли дальний отход.

Тех, кто побежал за поворот, встретили там.

Долго это не длилось.

Без своей ловушки они были просто шайкой. Большой, злой, с хорошим местом, но всё равно шайкой. Когда место отняли, они посыпались.

Потери у нас всё равно были.

Один ранен камнем. Двоим достались ножи в схватке наверху. Одному дротик пробил икру, потому что не все засадники растерялись сразу. Но никто не умер.

Гридя был жив.

Это было главным.

Когда Берест вернулся, лицо у него было серое от злости.

Не на нас. На то, что он только что увидел. Засада оказалась именно там, где сказал Леший. Камни были сложены заранее. Стрелы разложены в расщелинах. За поворотом сидели люди с копьями. Сзади, в кустах, нашли восьмерых, которые должны были закрыть выход.

Берест подошёл ко мне.

Я сидел, прислонившись к камню. На лбу запеклась кровь. Нос опух. Голова действительно болела — тут я уже ничего не играл. Очень удобно, когда ложь совпадает с частью правды. Меньше надо стараться.

— Сильно ударился? — спросил Берест.

— Достаточно, чтобы стать умнее.

— Не заметно.

Он посмотрел на Лешего, который стоял в стороне и ковырял палкой снег.

— Кто он тебе?

— Грязный дед.

— Это я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Берест не улыбнулся.

— Он сказал то, что спасло отряд.

— Значит, грязный, но полезный.

— У тебя все полезные люди случайно оказываются рядом.

— В такие времена бесполезные долго не ходят.

Он задержал взгляд на мне ещё на миг. Не как после сулицы. Не как на колдуна. Скорее как на человека, возле которого слишком часто скапливаются неприятные совпадения.

Потом ушёл к десятникам.

Вот и хорошо.

Пусть думает про Лешего. Про грязного деда. Про лес, камень и всякую старую дрянь. Мне лишнее внимание было ни к чему. Внимание начальства вообще редко бывает полезным. Даже когда начальство хорошее. Особенно когда хорошее: плохое хотя бы понятно, чего хочет.

На обратной дороге люди смотрели иначе.

Не все. Не открыто. Кто-то решил, что нас спас грязный старик, которому лес нашептал про засаду. Кто-то считал, что Берест просто оказался осторожен. Кто-то вообще ничего не понял и поэтому был счастливее остальных.

Но те, кто был рядом, запомнили детали.

Я упал.

Сказал одно слово.

Леший пошёл к сотнику.

Через час мы резали тех, кто должен был резать нас.

Малой всё время трогал щит в том месте, куда в другой мере вошёл дротик. Гридя пару раз щупал шею, сам не понимая зачем. Вьюн молчал так старательно, что становилось ясно: внутри у него целая ярмарка вопросов, и все торговцы орут одновременно.

А когда на дороге кто-то не понимал, что делать, взгляд опять шёл ко мне.

Я каждый раз переводил его к Косарю.

Не всегда помогало.

Вечером, уже в Мерове, Косарь позвал меня за сарай.

— Ты тянешь людей к себе, — сказал он без вступления.

У Косаря вообще была хорошая привычка: не мазать мёдом то, что собирается сунуть тебе под рёбра.

— Я не зову.

— Знаю. От этого хуже. Если бы звал, я бы дал по зубам, и всем стало бы легче. А так ты спасаешь им шкуры. Люди любят тех, возле кого выживают.

— Десятник ты.

— Пока они помнят.

Он стоял близко, руки на поясе. Злился, но не как завистник. Не из-за похвалы. Косарь боялся за ряд. И правильно боялся. В строю любовь к неправильному человеку может убить быстрее стрелы.

— В бою человек должен слушать один голос, — сказал он. — Если половина ждёт моего приказа, а половина твоего взгляда, ряд ломается. Даже если ты правее меня.

— Я не собираюсь тебя подсиживать.

— Верю.

Это было неожиданно.

Косарь усмехнулся уголком рта.

— Думаешь, я дурной? Если бы собирался, делал бы иначе. Ты наоборот всё время толкаешь их ко мне. Только толкаешь уже руками, которые они считают сильнее моих.

Я помолчал.

— Тогда добейся у Береста нового десятка.

Он прищурился.

— Вот как?

— Зелёных. Пленных. Беглых. Тех, кого не жалко испортить. Ты перестанешь держать рядом человека, который мешает твоему голосу. Я перестану путать твой ряд.

— Хочешь стать десятником?

— Нет.

— Врёшь.

— Не так, как ты думаешь.

Я посмотрел туда, где у казармы Гридя возился с ремнём щита. Живой. Вьюн стоял рядом и что-то объяснял ему руками. Наверное, как отличить честного вора от нечестного, чтобы кобыла не попала в дурную компанию. Малой смеялся. Рябой сидел на бревне и правил нож.

— Десяток — это свои, — сказал я. — Я не