Чужое лицо - Михаил Тут

Косарь тоже.

Поэтому мы стояли в проходе и убивали не “сотню дикарей”. Сотня была где-то там, в дворах, у леса, у загона, за сараем, в страхе, в дыму. До нас доходили по два, по три. Злые, храбрые на чужой крови, неудобные, но уже не сотня.

И мы их резали.

Без красоты.

Один подбежал с топором, ударил по щиту Ломотя, зацепил край и попытался вырвать. Рябой сбоку рубанул его по шее. Второй полез низом, получил нож Вьюна в бедро и мой сапог в лицо. Третий бросил дротик с пяти шагов — попал Малому в щит так, что тот ойкнул и едва не сел. Косарь ударил Малого по шлему ладонью.

— Стоять!

Малой стоял.

Слева, в саду, другой десяток выдавливал местных от яблонь к забору. Не ложился пачками, не кричал “помогите, Нечай”. Работали. Щиты вперёд, двое лучников за ними, топорщик в пролом. У одного бойца стрела торчала из плеча, но его вывели назад, а место сразу закрыл другой. Дорогое это дело — обученный человек. Его не бросают просто так, если можно вытащить.

Справа, у колодца, ещё один десяток отрезал связанных от грабителей. Там было тяжелее: враги пытались прикрыться людьми. Берест сам оказался там, и по его голосу я понял, что кому-то потом будет очень плохо. Возможно, даже тем, кто выживет.

Морановичи пока не лезли.

Ждали.

Волхв продолжал свою работу. Мазал, бормотал, поднимал бляху. Его люди всё меньше походили на грабителей и всё больше на идиотов, которым только что разрешили не бояться смерти. Это опасное состояние. Человек без страха живёт недолго, зато за эти недолгие минуты может испортить много чужих планов.

Метка молчала.

Я убил одного. Потом второго. Потом помог Гриде оттолкнуть третьего.

Ничего.

Смерть есть. Меры нет.

Очень полезное открытие. Особенно если ты строил всю свою грязную бухгалтерию на том, что чужие смерти можно будет потом обменять на своих живых.

— Нечай! — рявкнул Косарь.

Я вернулся в бой.

Морановичи пошли.

Не толпой. Умно. Двое с щитами впереди, за ними трое с короткими копьями, сбоку местные, которых волхв разогнал до нужной степени безумия. Они не пытались сразу вломиться. Били в щиты, отскакивали, заставляли нас отвечать, искали, кто сорвётся.

Я сорвался почти первым.

Не далеко. На полшага. Но в таком месте полшага — уже подарок врагу. Моранович справа сразу ударил. Хорошо ударил. Копьё скользнуло по моему щиту, наконечник нашёл край кольчуги, царапнул бок. Горячее пошло под одеждой.

Косарь ударил его древком по лицу и рявкнул мне:

— Назад, сука умная!

Я шагнул назад.

Иногда начальника полезно слушать. Неприятно, но полезно.

И тут стрела ударила Косарю в лицо.

Не из чистого поля. Не откуда-то красиво издалека. Из тёмной щели под крышей сарая, где кто-то заранее устроился на сеновале. Стрелок ждал не меня. Не Рябого. Не первого попавшегося.

Он ждал голос.

Косарь как раз повернул голову, чтобы рявкнуть Рябому на край.

Щёлкнуло.

Даже свиста почти не было. Слишком близко.

Стрела вошла ему под скулу, пробила щёку, разорвала рот. Зубы щёлкнули, кровь брызнула сразу, густо, с белыми осколками. Косарь не упал мгновенно. Вот что хуже. Он сделал ещё полшага, будто хотел договорить, схватился рукой за древко стрелы и только потом осел на колено.

Глаза у него были злые.

Не испуганные.

Злые.

Как будто стрела нарушила дисциплину.

Я потянул меру.

Сразу.

Без мысли. Без выбора.

Вернуть.

На один вдох. На поворот головы. На тот миг, когда Косарь ещё только открывает рот, а стрелец под крышей ещё не отпустил тетиву.

И ничего не случилось.

Не боль.

Не рывок.

Не привычный удар, после которого тебя выворачивает наизнанку и бросает обратно, как тряпку.

Ничего.

Я словно обеими руками ударил по гладкой стене. Время было рядом. Вот оно, только что прошло, ещё тёплое, ещё с кровью на зубах, ещё с Косарём на ногах. Но края у него не было. Не за что ухватиться.

Метка молчала.

Волхв у овина поднял бляху выше.

Я понял.

Поздно. Как обычно. Умные мысли часто приходят тогда, когда можно разве что записать их кровью на снегу.

Косарь завалился на бок.

Глава 21 Не волхв

Десяток качнулся.

Не развалился. Не надо делать из людей солому. Эти два месяца мы не зря гнали их до рвоты и обратно. Но ряд качнулся. И этого хватало.

Малой попятился на полшага.

Гридя повернулся к Косарю и открыл щель.

Вьюн сорвался было к десятнику.

Один из новых кинулся помочь и бросил своё место.

Рябой увидел меня.

Не спросил. Просто увидел.

Полсекунды.

В бою полсекунды — это много. За полсекунды человек успевает стать трупом, а потом ещё помешать живым спотыкаться.

Я ударил Малого древком по спине так, что он всхлипнул и вернулся в ряд.

— Щиты сомкнули, сукины дети! — заорал я.

Голос вышел не мой. Ну, то есть мой, но такой, каким обычно кричат люди, готовые потом лично доказать каждое слово.

— Косарь живой, пока вы стоите! Побежите — я вас сам потом соберу по кускам!

Гридю я схватил за ремень и рванул назад в строй.

— На шею ему потом посмотришь! Щит держи!

Он моргнул. Вспомнил руки. Закрыл щель.

Вьюну я рявкнул:

— Под щиты! Кто за край лезет — режь кисти! Не к Косарю!

— Но он...

— Выполняй!

Вьюн выполнил.

Вот это и есть страшная вещь в командовании. Ты орёшь — и люди делают. Даже если внутри у них всё против. Даже если им страшно. Даже если они правы, а ты просто громче.

Рябому:

— Левый край твой!

— Сам вижу.

— Тогда держи молча!

Он оскалился, но встал.

Двоим из задних я ткнул на Косаря:

— Вытащить! Двое! Не вся свадьба!

Один замешкался. Рыжий из новых, с глазами телёнка перед бойней. Очень плохие глаза для боя.

Я шагнул к нему.

— Не понял?

Он понял.

Вдвоём они подхватили Косаря под плечи и потащили назад, за угол сарая, где стрела с сеновала уже не достанет. Косарь хрипел и пытался их ударить. Хороший десятник. Даже с дырой в лице сохранял воспитательную работу.

Враг почувствовал слабость.

Конечно почувствовал. Для этого большого ума не надо. Когда ряд на миг останавливается, когда один голос пропадает, когда люди смотрят не туда — дави. Очень простая наука. Её даже местные падальщики понимали, если доживали до третьего боя.