Чужое лицо - Михаил Тут

Сухой волхв за ними орал уже не людям, а самому страху:

— Закрыты! Закрыты! Их знаки пусты!

Видимая часть всё ещё была театром.

Но настоящая часть держала меня за горло.

Метка молчала.

Леший скулил за пнём.

Очень хотелось убить волхва. Не потом. Не когда-нибудь. Сейчас. Прямо сейчас пройти через двор, через щиты, через морановичей, через дым, сорвать эту железку и засунуть ему в рот так глубоко, чтобы он больше никого не закрывал.

Но у меня был ряд.

Вот подлость должности: как только у тебя появляются люди, ты уже не можешь делать самое разумное для себя. Ты обязан делать то, что не даст им умереть в следующие десять ударов сердца.

— Стоим! — крикнул я. — Не гоним! Коротко бей! Кто щит хватает — пальцы!

Один из местных прыгнул на Гридю, вцепился в верх щита обеими руками и повис, пытаясь завалить. Гридя зашатался. Ломоть ударил по рукам, но не попал. Вьюн скользнул низом и резанул по пальцам. Человек взвизгнул, отпустил, получил копьём в живот.

— Вот так! — крикнул я. — Ещё одного!

Вьюн выругался, но полез снова.

Рябой на краю встретил морановича с топором. Не стал рубиться широко. Упер щит, принял удар, шагнул внутрь и коротко ударил мечом под руку. Тот осел. Рябой даже не посмотрел, добили ли его. Смотрел уже на следующего.

Малой держал.

Плохо, но держал.

Гридя держал.

Хорошо, гад. Упрямо. С кровью на щеке, с белыми губами, но держал.

Мы не пошли вперёд сразу.

Это было бы красиво и глупо. Красота в бою часто заканчивается тем, что твой труп потом некому похвалить. Мы держали проход, пока справа Берест выдавливал врагов от колодца, а из сада второй десяток давил местных к плетню. Конные уже закрывали лесную дорогу. Я слышал их рога и крики, но не видел. И не надо было видеть. Надо было держать свои три шага грязи.

Потом морановичи дрогнули.

Не от нас одних. От того, что бой вокруг них перестал складываться. Справа их прижали. Слева из сада ударили наши. У леса закричали — значит, конные перехватили отход. Падальщики начали понимать, что “Морана закрыла” — это хорошо звучит, пока тебе не отрезали дорогу к лесу.

Волхв понял раньше остальных.

Умный, сухая сволочь.

Он не стал ждать, пока его красиво окружат. Двое морановичей заслонили его щитами, третий рубанул жерди у загона, открывая узкий лаз к овражку. Волхв пригнулся и пошёл туда. Не побежал. Пошёл быстро, но без паники, прижимая бляху к груди.

Я увидел.

И понял, что не могу.

Если брошу ряд — проход развалится. Если проход развалится — погибнут те, кто стоит рядом. Если побегу за волхвом — стану не умным охотником, а тем самым дурнем, которого сам же всю зиму учил не лезть из строя.

Десятник, мать его.

Очень полезная должность. Особенно когда надо отпустить врага, которого хочется убить больше всех.

— Рябой! — крикнул я. — Край не отпускать!

— Вижу!

Волхв ушёл в овражек.

Двое его прикрывающих легли под ударами наших и конных. Третий исчез за кустами вместе с ним. Леший за пнём дёрнулся, будто хотел подняться, но тут же снова сжался. Амулет всё ещё держал. Лес, значит, был слепой. А старик — стариком.

Бой кончился не сразу.

Бои вообще редко кончаются в тот миг, когда всё уже решено. Ещё бегут те, кто не понял. Ещё кричат раненые. Ещё кто-то пытается ударить из-под трупа. Ещё кто-то из своих, разгорячённый, лезет туда, где уже не надо, и его приходится останавливать почти так же грубо, как врага.

Берест работал.

Орал, ставил людей, запрещал гнаться без команды, отправлял двоих к сараю, троих к связанным, одного к саням за лекарем. Прочие десятки тоже не изображали фон для моего великого становления. Они чистили дворы, вязали пленных, закрывали лесную дорогу, выводили раненых.

Потери были.

Но не резня.

У одного из наших стрела торчала из плеча. Двоих порезали при зачистке сарая. Один конный потерял коня: тот сломал ногу у корня и его добили, пока он ещё кричал. У десятка из сада убили бойца — не потому что они тупые, а потому что стрела из щели под крышей не спрашивает, сколько ты тренировался. Ещё несколько легкораненых. Косарь — хуже всех.

Врагов положили больше.

Не потому что мы великие. Потому что место выбрали не они одни. Берест не полез туда, куда его хотели затянуть целиком. Десятки не рассыпались. Конные закрыли дорогу. А рыхлая шайка, даже с морановичами и волхвом, плохо переживает тот момент, когда ей не дают бежать туда, куда она заранее собиралась.

Косаря унесли к саням.

Стрела торчала из лица. Лекарь посмотрел и сказал:

— Не трогать.

— Он захлебнётся, — сказал я.

— Если выдернуть — точно. Если не выдернуть — может, нет.

Вот и вся медицина. Выбирай, от чего хочешь умереть: сразу или с надеждой.

Косарь был в сознании.

Глаза злые. Один заплыл кровью, второй видел хорошо. Он пытался говорить. Получался хрип, бульканье и кровь через разорванный рот. Лекарь держал его за плечо и шипел:

— Не дёргайся, дурень, лицо потеряешь.

Косарь всё равно дёргался.

Я подошёл.

Он увидел меня и схватил за рукав.

Сильно.

Даже так.

Я наклонился.

Он пытался выдавить слово. Не получилось. Тогда ткнул пальцем в сторону десятка.

Потом в меня.

Потом сжал кулак.

Я понял.

Не благословение. Не доверие. Не “сынок, продолжи моё дело”. Косарь вообще не из тех людей, которые страдают красиво, даже если им в лицо прилетела стрела.

Смысл был простой:

не просри.

— Не просру, — сказал я.

Он хрипнул. Возможно, хотел обозвать меня самоуверенной сволочью. Возможно, согласился. Лицо было такое, что годились оба варианта.

Берест собрал десятников уже после боя.

Не для речи. Речи — это когда надо прикрыть пустоту словами. Бересту нужны были цифры.

Потери. Раненые. Пленные. Добыча. Кто ушёл. Почему ушёл. Где ошибка. Кто отвечал.

Про волхва с амулетом я молчал.

Не потому что не хотел. Потому что сказать было нечего, кроме “там был сухой гад с железкой, от которой у меня внутри всё сдохло”. Очень убедительный доклад. Особенно если хочешь попасть к волхвам на разборку не как свидетель, а как предмет.

Леший нашёлся у края овражка.

Точнее, его нашёл Вьюн.

— Твой дед сегодня особенно грозен был, — сказал он мне. — Пень победил. Но дед