Чужое лицо - Михаил Тут

— Леший запомнил.

— Вот и молодец. Нечай, держи своего психа.

— Не мой.

— Все так говорят.

Деревня была даже не деревня.

Три двора вдоль старой лесной дороги, овин, длинный сарай, скотный загон, банька у ручья, два плетня, сад с голыми яблонями и Гнилой овражек слева. Место не для боя, а для того, чтобы в нём спотыкаться, цепляться щитом за жерди, терять строй, ругаться и получать по голове из-за угла.

То есть прекрасное место для засады.

Дым шёл от сарая, но открытого пожара не было. Скотина ревела в загоне. У колодца стояли связанные люди. Две женщины сидели прямо в снегу, прижимая детей. Один старик лежал у плетня лицом вниз. На спине у него отпечатался сапог.

Видимых врагов было немного.

Слишком немного.

Человек двадцать шарили по дворам, тащили мешки, ругались, гнали скотину. Пятеро у колодца держали связанных. У сарая мелькали ещё. Настоящие морановичи держались ближе к дороге в лес, не лезли в дома, не брали добычу сами. Стояли кучнее, оружие при себе, щиты не бросили. Вот их стоило считать. Остальные — шум. Опасный шум, но всё-таки шум.

Берест не полез сразу.

Конных он не бросил в дворы — там бы они только мешали и ломали ноги коням. Они ушли правее, к лесной кромке, чтобы закрыть отход. Один десяток остался у дороги и саней. Два пошли к правому двору, где плетень был ниже. Ещё один — через сад, короткими перебежками, щитами от возможных стрел. Нашему десятку достался проход между длинным сараем и овражком.

Хорошее место.

В плохом смысле.

Если враг полезет к лесу с добычей или попытается ударить во фланг тем, кто чистит дворы, он пойдёт через нас. Проход узкий: троим тесно, двоим нормально, одному страшно. Слева овражек с кустами, справа стена сарая, под ногами грязный снег, солома и навоз.

Косарь осмотрел место и кивнул.

— Здесь стоим. Не гонимся. Не растягиваемся. Кто за щит хватает — пальцы ему в землю. Вьюн, твоя радость.

— Пальцы или земля?

— Оба.

— Щедро.

Мы встали.

Не стеной, как это любят изображать на красивых картинках, где люди с щитами превращаются в забор. Живой ряд не забор. Если встать слишком плотно, сам себе мешаешь. Если слишком широко — между вами пролезут и порежут. Держать надо так, чтобы сосед мог прикрыть, но не мешал ударить.

Косарь это знал. Рябой знал. Я учился.

Гридя стоял в центре с щитом и коротким копьём. Ломоть рядом с ним. Малой чуть сзади, потому что Малой в первом ряду быстро становился большой проблемой. Вьюн ниже, сбоку, с ножом и коротким щитком. Его задача — не геройствовать, а резать тех, кто полезет под щит, схватит ремень, упадёт у ног или решит, что внизу безопаснее.

Очень грязная работа.

Вьюну подходила.

Сначала всё пошло нормально.

Десятки Береста вошли во дворы, не ломая порядок. Падальщики завопили, побросали мешки, часть бросилась к лесу, часть — к связанным, чтобы прикрыться людьми. Один попытался зарубить старика у колодца, но получил стрелу от городского лучника в грудь и сел, удивлённый чужой невежливостью.

Рядом с овином появился волхв.

Сухой мужик в серой шкуре. Не княжич, не большой человек. Но вокруг него сразу стало больше внимания, чем он заслуживал с виду. На груди у него висела круглая железная бляха на ремне. Тёмная, будто её долго держали в дыму, потом в крови, потом снова в дыму, чтобы не так воняла.

На бляхе были резы.

Я не смог их прочитать. И не хотел.

Волхв не стоял столбом. Он работал. Очень бодро работал, как опытный обманщик на рынке.

Поймал одного из местных за затылок, мазнул ему лоб чёрной сажей, смешанной с кровью, сунул под нос амулет, что-то быстро пробормотал. Тот сначала трясся, потом вдруг оскалился, заорал и побежал к проходу. Ещё двоим волхв провёл пальцами по щекам, плюнул им под ноги, поднял бляху и крикнул так, чтобы слышали все:

— Морана закрыла! Их знаки слепы! Их мёртвые пусты! Кто падёт — встанет за нами!

Очень полезный набор слов.

Особенно для людей, которые пять минут назад думали, не бросить ли мешок и не спасать ли собственную задницу. Дай трусу объяснение, почему сегодня он не трус, — и он на десять ударов сердца станет храбрецом. Иногда десяти ударов хватает, чтобы убить нормального человека.

Я узнал этот приём сразу.

Не магию. Театр.

Сажа, кровь, громкий голос, чужое имя, обещание, что смерть теперь работает на тебя. Старый, как человеческая глупость, способ сделать из толпы стадо, бегущее в нужную сторону.

Проблема была в другом.

Метка под рубахой не заболела.

Не потянулась к смерти. Не кольнула. Не стала тяжелее.

Она затихла.

Вот это было хуже.

Обычно рядом со смертью знак хоть как-то отзывался. Давил, жёг, обещал, требовал. А тут внутри стало тихо. Не спокойно — нет. Спокойствие живое. Это была глухота. Как будто в груди лежал не знак меры, а холодная монета.

Я краем глаза посмотрел на Лешего.

Он стоял у плетня, открыв рот.

Впервые за долгое время не кривлялся.

Потом попятился.

Ещё шаг.

Ещё.

И сел за старый пень у края сада. Именно сел. Не стал тенью, не прыгнул в кусты, не прошептал лесу какую-нибудь мерзость. Сел, обхватил голову руками и заскулил сквозь зубы.

Очень вдохновляющее зрелище.

Особенно когда впереди морановичи, справа местные с топорами, а сзади люди почему-то думают, что рядом с тобой безопаснее.

Первый накачанный волхвом падальщик добежал до нас и попытался схватить Гридин щит.

Плохая идея.

Гридя дёрнулся, но удержал. Ломоть ударил сверху по руке. Я ткнул коротким копьём в бедро. Вьюн снизу полоснул по пальцам. Человек заорал, отпустил щит и упал как раз туда, где удобнее всего было получить ещё раз.

Получил.

Не от меня.

Вот в этом и была сила десятка. Не в том, что каждый у нас был великим бойцом. Не был. Малой, например, великим бойцом не был даже в мечтах своей матери. Сила была в том, что один держал, второй бил, третий добивал, четвёртый не давал соседу сделать глупость.

Толпа так не умеет.

Толпа умеет давить, орать, пугать, хватать, заваливать числом. Если дать ей развернуться — задавит. Если встретить её в чистом поле рыхлой кучей — сомнёт. Если пустить в узкое место по одному-два, да ещё заставить лезть через грязь, плетень и своих же раненых, толпа начинает мешать сама себе.