Чужое лицо - Михаил Тут

— Где?

— За садом. Сидит. Делает вид, что это он так след берёт.

Леший сидел за старым пнём. Тем самым, наверное, за которым прятался в бою. Шуба в грязи, борода в снегу, глаза злые и мокрые. Вид — как у человека, который очень хотел быть страшной лесной тварью, но его временно перевели в обычные старики.

— Железка, — сказал он, когда я подошёл.

— Какая?

— У сухого. На груди. Не простая. Глушила.

— Я заметил.

— Ничего ты не заметил. Ты тянул, как дурень, а тянуть было не за что.

Он сказал это зло. Слишком зло. Значит, ему самому было страшно.

— Поэтому я не смог вернуть Косаря?

Леший посмотрел на меня как на человека, который сунул руку в капкан и спрашивает, почему пальцы отдельно.

— Поэтому. Метки глохнут. Чужое колдовство глохнет. Лес глохнет. Зубы богов в десну уходят. Всё чужое — в землю.

— А ты?

Он оскалился, но веселья не было.

— А леший сидел за пнём и скулил. Доволен?

— Почти.

— Не смешно.

— Я и не смеюсь.

Он отвернулся.

— Такую железку не каждый волхв носит. Это не игрушка. Это против таких, как ты. И против таких, как я. Против чужих меток. Против долга. Против тропы назад.

— Кто он?

— Не знаю.

— Куда ушёл?

— В овраг. Дальше след пустой. Лес его не держит. Пока железка на нём, лес слепой.

Очень хорошо.

Просто замечательно.

У нас появился враг, который может сделать мою меру бесполезной, Лешего — скулящим стариком, а Косаря — человеком с дырой в лице. И этот враг ушёл. День, можно сказать, удался.

— Найдёшь? — спросил я.

Леший медленно повернул голову.

— Леший найдёт, если железка уйдёт далеко или уснёт. Пока она смотрит — леший не видит.

— Значит, бесполезен.

Он вздрогнул.

Потом вдруг стал тихим.

— Сегодня — да.

Вот это было хуже, чем если бы начал прыгать и шипеть.

Берест позвал меня уже в темноте, когда мёртвых отделили от пленных, добычу согнали к саням, а связанных жителей передали городским. В длинной избе крайнего двора, где ещё утром хранили зерно, теперь сидели он, два десятника, Рябой и лекарь.

Лекарь был по локоть в крови, пил прямо из ковша и выглядел так, будто готов лечить любого, кто первым даст ему поспать.

— Косарь? — спросил я.

Лекарь мотнул головой.

— Жив. Пока. Стрелу вынем в Мерове, если довезёте. Или не вынем. С такими ранами люди либо помирают, либо потом пугают детей лицом. Говорить скоро не будет. Командовать тоже.

Берест смотрел на меня.

— Кто дал тебе право командовать десятком?

Хороший вопрос.

Очень начальственный.

— Стрела, — сказал я. — В лицо Косарю.

Один из десятников фыркнул и сразу сделал вид, что кашлянул.

Берест не улыбнулся.

— Самовольство.

— Да.

— Мог развалить ряд.

— Мог.

— Не развалил.

— Тоже да.

Берест постучал пальцем по столу. На столе лежали нож, восковая табличка и окровавленный ремень. Ремень, кажется, был Косарев. Или чей-то ещё. После боя у вещей тоже заканчиваются хозяева.

— Рябой, — сказал Берест. — Что видел?

Рябой пожал плечом.

— Косарь лёг. Десяток дёрнулся. Нечай заорал. Пару человек вернул на место. Двоих послал тащить Косаря. Вьюна загнал под щиты, меня на край. Проход удержали. Если бы ждали, пока мы решим, кто старший, сейчас бы решали уже мёртвые.

— Ты мог взять командование? — спросил Берест.

— Мог.

— Почему не взял?

Рябой посмотрел на меня.

— Потому что он взял раньше. И правильно.

Берест перевёл взгляд на лекаря, будто тот мог сказать что-то про командование. Лекарь сказал:

— Если вы сейчас не решите, кто будет орать вместо Косаря, завтра у меня будет больше работы. А я против.

Очень весомый довод. В армии вообще часто побеждает тот, кто уменьшает работу лекарю.

Берест откинулся назад.

— Будешь держать десяток.

Я молчал.

— Что, язык проглотил?

— Нет.

— Тогда отвечай.

— Это приказ?

— Нет, просьба. Я всегда по ночам прошу сомнительных людей взять под руку девять вооружённых дурней и не угробить их до завтрака.

— Понял.

— Не понял. Но поймёшь, если выживешь.

Он взял табличку, царапнул что-то палочкой.

— Десятник Нечай. Пока. Если Косарь встанет и сможет говорить, посмотрим. Если ты докажешь, что я ошибся, сниму. Если сильно ошибся — повешу. Если справишься — получишь больше работы. Не радуйся.

— Не успел.

— И не начинай.

Вот так я стал десятником.

Без песен. Без княжеского меча на плече. Без торжественного обхода строя.

Сотник устал, лекарь хотел спать, Рябой чесал щетину, за стеной кто-то блевал после боя, а в углу капала кровь с чужого ремня.

Прекрасная церемония.

Очень соответствующая должности.

Десяток перетряхнули утром.

Не весь, но достаточно, чтобы стало понятно: теперь это уже не остаток Косаря, а моя будущая головная боль.

Рябой остался.

— Поздравляю, — сказал он.

— Не похоже.

— А я не поздравлял. Я предупредил. Теперь если люди сдохнут, это будут твои люди. Привыкай.

Вьюн тоже остался.

— Десятник Нечай, — сказал он, пробуя слова на вкус. — Звучит как болезнь.

— Лечится?

— Обычно смертью. Но мы попробуем народные средства.

Гридя подошёл серьёзный.

— Доля больше будет?

Я посмотрел на него.

— Что?

— У десятника. Доля больше?

Вьюн закрыл лицо ладонью.

— Человек думает о будущем. Не мешай.

— Если выживешь, будет больше, — сказал я.

Гридя кивнул.

— Тогда я буду очень стараться.

Вот за это я его и не любил.

Трудно держать дистанцию с человеком, который так честно хочет старую кобылу.

К нам добавили четверых новых.

Двое бывших бандитов из тех, кого взяли в прошлых вылазках. Один злой, короткий, с руками мясника. Второй длинный, молчаливый, с глазами, в которых постоянно считались выходы. Ещё двое из других десятков: не самые послушные, зато крепкие. Один любил лезть вперёд раньше приказа. Второй, наоборот, стоял как пень, но пень полезный — его трудно сдвинуть.

Тупых, ленивых и совсем мягких от нас убрали.

Не из жалости. Просто в моём десятке теперь собирали тех, кого можно либо сделать опасными, либо быстро закопать. Очень удобный отбор. Почти как в ремесленную школу, только выпускной экзамен с топорами.

Косаря довезли живым.

В Мерове его