Чужое лицо - Михаил Тут

от времени. Плоская площадка с резаным знаком Числобога. Не храмовая грубая метка, не ремесленная подделка, не купеческое украшение для тех, кто любит выглядеть причастным к тайнам. Родовая вещь. Дорогая. Старая.

И память Святослава узнала её раньше меня.

Холодный ободок касается виска.

Женская рука приглаживает волосы.

Голос сверху: “Не вертись”.

Запах сухих трав, тёплой ткани и масла для рук.

Мать.

Я взял перстень.

Пальцы сжались сами.

Старуха смотрела молча.

— Где? — спросил я.

— За Меринкой. В доме, где стены умеют молчать.

— Очень поэтично. Я спросил где.

— Проведу.

— Без имени?

— Имя скажет хозяйка.

Я должен был развернуться и уйти.

Дойти до отрядного двора. Поднять Вьюна, Рябого, пару крепких. Сказать Бересту. Послать за старухой людей. Обложить дом. Проверить. Не лезть ночью одному за материнским перстнем.

Вот ровно так сделал бы разумный человек.

К сожалению, разумный человек в этой истории вообще редко появлялся. А если появлялся, быстро уходил, не желая пачкаться.

Я сунул перстень за пазуху.

— Веди.

Глава 23 Усадьба боярина

Старуха кивнула. Мы пошли к реке.

Меринка ночью была чёрной. Лёд у берегов стоял, посередине темнели полыньи, снег на переправе был затоптан санями и людьми. Через реку ходили пешком, пока февраль держал. Не везде, конечно. В Меринку провалиться — удовольствие короткое, зато бодрящее до смерти.

Прямо через Меринку ходили только дураки и те, кого потом весной находили ниже по течению. Старуха вела по бабьей тропе: криво, долго, зато мимо сторожей.

Мы шли почти час.

От одного примёрзшего вешка к другому, мимо старой проруби, вдоль темневших вмерзших жердей. Ветер полз по реке низко и зло. Лёд под ногами иногда потрескивал, и каждый раз я вспоминал, что пришёл сюда не только один, но ещё и после пьянки.

Умный княжич.

Перспективный.

На другом берегу старуха вывела меня к заросшему спуску, потом между огородами, мимо пустых гряд и низких плетней. Февральские огороды выглядели как кладбища для капусты: чёрные палки, мерзлая земля, снег, ямы, в которых можно оставить ногу и достоинство.

Усадьба стояла за высоким тыном, недалеко от боярских дворов. Не дворец, но крепко. Ворота с железными полосами. Сторож у калитки. Две собаки на цепях. Хозяйственные постройки, тёплый свет в окнах, запах дыма и еды. Нормальное богатое место, где люди прячут не только добро, но и грехи.

Провели меня не через главный вход.

Боком.

Через маленькую калитку, потом вдоль стены, мимо кладовой и тёмной конюшни, в боковую дверь. Если в доме действительно прятали жену и дочь Меровича, парадный вход был бы последним местом, куда надо вести сына.

Внутри было тепло.

Слишком тепло после улицы. Я снял шапку, вытер мокрый лоб рукавом. Старуха провела меня по узкому коридору, где горела одна лучина, потом остановилась у двери и постучала: два раза тихо, один раз громче.

Изнутри ответили:

— Веди.

Голос.

Я его не знал.

А Святослав знал.

Не полностью. Не как живой человек, который слышит мать и сразу становится сыном. Скорее как старая рана знает погоду.

Старуха открыла дверь.

Горница была большой.

Не бабья клетушка, не маленькая светёлка для тайных слёз, а нормальная боярская горница: стол, лавки, широкая печь, занавесы, низкие сундуки у стены, полки с посудой, два окна с плотными ставнями. Здесь можно было принимать гостей, прятать разговоры и, как позже выяснилось, устраивать очень бодрые семейные встречи с поножовщиной.

В горнице стояла женщина.

Не молодая. Но и не старая. Лицо бледное, собранное, волосы под тёмным покрывалом, руки сжаты перед собой. Рядом с ней — девочка лет десяти. Худая, большеглазая, в тёплой рубахе, с косой через плечо.

Женщина смотрела на меня.

Долго.

Потом сделала шаг.

— Святослав.

Сказала не как старуха на улице. Не осторожно. Не проверяя.

Так, будто это имя принадлежало ей раньше, чем мне.

Я молчал.

Она подошла ближе, подняла руку, но не коснулась лица. Остановилась в ладони от щеки.

— Лицо другое, — сказала она тихо. — А глаза... нет. Глаза его. И шрам.

Я сам не знал про шрам.

Память Святослава знала.

Маленькая белая полоска у виска, почти под волосами. В детстве упал с лестницы у женской половины, разбил голову о край сундука. Мать тогда ругалась не на него, а на лестницу, сундук, служанку и весь мир сразу. Очень справедливо. Мир виноват почти всегда, просто доказать трудно.

Женщина всё-таки коснулась моего лица.

Пальцы были тёплые.

Я стоял как дурак.

То есть как человек, который два месяца учился считать смерть, а теперь не знает, куда деть руки, потому что перед ним мать тела, в котором он живёт.

Девочка выглянула из-за её плеча.

— Это он? — спросила она.

Женщина кивнула.

— Это твой брат.

Сестра.

Радмила.

Имя пришло само. Не моё. Святославово. Маленькая, крикливая, когда-то совсем мелкая, с вечной ленточкой в волосах. Он помнил её не такой. Младше. Толще. Смешнее. С молочными зубами и привычкой хватать его за рукав.

Теперь передо мной стояла худенькая девчонка с глазами, которые слишком рано научились бояться.

— Ты живой, — сказала она.

Хороший вопрос, если подумать.

Даже не вопрос, а проверка.

— Пока да, — ответил я.

Мать закрыла глаза.

Не заплакала сразу. Просто выдохнула, как человек, который слишком долго держал в себе воздух. Потом обняла меня.

Я не обнял сразу.

Не потому что не хотел. Потому что не знал, имею ли право.

Святослав имел.

Я — не очень.

Тело решило раньше головы. Руки поднялись, легли ей на спину. Она дрожала. Не сильно. Сдержанно. Так дрожат люди, которые долго не могли позволить себе дрожать.

И вот тут я почти поверил.

Не полностью. Полностью я уже давно ничему не верил. Даже себе. Особенно себе.

Но достаточно.

Это было хуже.

Меня посадили за стол.

На столе уже стояли еда и питьё. Хлеб, мясо, пироги, мёд в кувшине, травяной отвар в маленьком горшке. Нормальный богатый стол для поздней тайной встречи: быстро, сытно, без лишней роскоши. Мать сама подвинула ко мне тарелку.

— Ешь. Ты исхудал.

Я посмотрел на мясо и понял, что сейчас умру от сытости.

После десятницкой пьянки в меня можно было положить разве что покойника. И то небольшого. Внутри уже жили мёд, каша, кусок жареного, ещё мёд, плохой тост Сивака и подозрение Рыся про украденную удачу. Места для материнской заботы организм не предусмотрел.

— Не могу, — сказал я.