Чужое лицо - Михаил Тут

раньше была матерью. Та уже не билась. Лежала на полу и дышала часто, как больная собака. Мелкая тоже затихла под столом.

— Я скажу, — сказал Доброгост.

— Говори.

— Воды.

Я рассмеялся.

Не весело.

— Воды? После того, как меня тут всей семьёй пытались накормить до смерти?

— Я не ведьма. Мне больно.

— Очень сочувствую.

Он сглотнул.

— Ты не заберёшь меня.

— Куда?

— В знак.

Вот тут я перестал смеяться.

Доброгост это увидел и обрадовался. Ненадолго.

— Слухи ходят, княжич. Ты берёшь смерть. Чужую долю. Удачу. Душу. Кто как врёт. Но я не дам.

— Ты сам не понимаешь, о чём говоришь.

— Зато понимаю, что не хочу попасть к тебе.

Он резко сунул руку за ворот.

Я бросился.

Поздно.

У него на шее висел маленький пузырёк, плоский, спрятанный под тканью. Доброгост зубами сорвал пробку и втянул содержимое, даже не пытаясь выплюнуть.

Я ударил его по руке.

Бесполезно.

Он закашлялся.

На губах выступила тёмная пена.

— Дурак, — сказал я.

— Не... твой... — выдавил он.

Тело начало бить судорогой. Он сполз по двери, скребя ногтями дерево. Лицо пошло пятнами, глаза вылезли, дыхание стало мокрым.

Метка почти не дрогнула.

Он умер не от моей руки. И, может, поэтому знак взял только тень. А может, Доброгост просто умер с утешительной глупостью в голове. Проверять было не на ком.

Люди любят умирать с утешением.

Даже таким дешёвым.

Я схватил его за волосы.

— Где они?

Он открыл рот.

Пена пошла по подбородку.

— Пер... — прохрипел он. — Перстень... мой человек... взял...

— Где?

Он пытался сказать.

Не смог.

Судорога выгнула его, пятки застучали по полу. Потом всё кончилось.

Доброгост обмяк.

Горница на миг стала тихой.

Очень условно тихой. В ней были раненые, мёртвые, ведьмы, Леонтий в чужом теле, Леший с расцарапанной шеей, я с мечом и несколько предметов мебели, которым тоже досталось. Но на миг всё равно стало тише.

Потом “мать” на полу хрустнула.

Не костью.

Иначе.

Я повернулся.

Кожа ведьмы вздулась мелкими буграми.

— Леший, — сказал я.

— Вижу, — прошипел он. — Суки.

Мелкая под столом тоже начала хрустеть.

И обе ведьмы рассыпались.

Не умерли.

Рассыпались.

Кожа лопнула, как сухой мешок, и изнутри хлынули тараканы.

Тысячи.

Чёрные, рыжие, блестящие, мокрые. Они посыпались на пол, на лавки, на стены, на мои сапоги, в кровь, в мёд, в разлитый отвар. Горница сразу стала живой и мерзкой.

Я отшатнулся.

— Да вы издеваетесь.

Тараканы рванули к щелям.

Смешно было бы, если бы эти тараканы пять минут назад не носили лицо моей матери.

Леший выругался так, что даже Леонтий повернул голову.

Потом Леший сунул руку за пазуху, вытащил что-то серое, похожее на засохший гриб с ножками, и проглотил.

— Не трогай пауков! — заорал он мне.

— Что?

Леший вздулся.

Нет, не так.

Он развалился.

На месте деда на миг осталась куча тряпок, кожи, волос и тёмной дряни, а потом из неё хлынули пауки.

Много.

Очень много.

Тонкие, мохнатые, серые, чёрные, с длинными ногами. Они бросились за тараканами, как хорошо обученное войско, если войско набрали из кошмара нормального человека.

Я стоял среди этого праздника природы и пытался понять, кого давить.

Таракан — плохо.

Паук — вроде Леший.

Паук на сапоге — всё равно плохо.

— Сука, — сказал я очень искренне.

И начал давить тараканов, стараясь не трогать пауков.

Это было, наверное, самое унизительное сражение в моей новой жизни.

Я, княжич Мерович, десятник Нечай, человек с меткой Числобога, стоял в боярской горнице и сапогами бил тараканов, потому что часть из них могла через пять лет снова стать ведьмой. При этом нельзя было давить пауков, потому что пауки были нашим союзником. Или одним психом, который решил стать полезной мелкой артелью.

Леонтий тоже пытался помогать.

Мёртвым телом.

Очень осторожно. Видимо, ему было неприятно давить живое даже в таком виде. Но когда таракан полез к двери, Леонтий всё-таки наступил.

— Прости, Господи, — сказал он.

— Это таракан.

— Тем более.

Пауки работали лучше нас.

Они настигали тараканов, впивались, скручивали, утаскивали под лавки, в углы, на стены. Горница шуршала, хрустела и двигалась. Я бы с удовольствием забыл это зрелище. Но память, как назло, обычно хранит именно такое. Всё важное выветрится, а вот как ты пытался не раздавить союзного паука — останется навсегда.

Через несколько минут стало тише.

Пауки начали собираться в одну кучу.

Куча шевелилась, росла, поднималась. Из неё вылез Леший.

Точнее, почти Леший.

Он стал чуть меньше. Заметно. Плечи уже, лицо острее, руки тоньше. И без того был не богатырь, а теперь выглядел так, будто его неделю кормили только собственными плохими мыслями.

Он сел на пол, тяжело дыша.

— Почти всех, — сказал он.

— Почти?

— Которые ушли, пять лет человеческое лицо собирать будут. Не меньше. Может, десять. Нечаю пока не опасны.

— Пока?

— Всё пока.

Очень мудро.

Очень хотелось ударить.

С улицы донеслись крики.

Сначала один. Потом несколько. Потом затопали ноги. В соседних усадьбах услышали непорядок. Ещё бы. В доме Доброгоста орали ведьмы, дрались стражи, падала мебель, потом пошёл запах гнили, крови и дыма от перевёрнутой свечи. У соседей могли быть крепкие слуги, боярские люди, охрана. И все они сейчас бежали помогать соседу или хотя бы посмотреть, кого потом грабить первым.

— Уходим, — сказал я.

— Голова, — сказал Леший.

— Какая ещё голова?

Он ткнул в Доброгоста.

— Леший может задать трупу один вопрос.

Я посмотрел на мёртвого боярина.

— Сейчас?

— Нет. Здесь нельзя. Надо готовить. Земля, соль, тишина, кровь, свеча, место. Времени нет.

— Тогда потом.

— Голова нужна.

Очень хорошо.

Просто замечательно.

У нормальных людей после семейной встречи остаются подарки. У меня — голова боярина для будущего разговора.

Я взял топор одного из стражей.

Доброгост лежал у двери с открытыми глазами и тёмной пеной на подбородке. В смерти он выглядел уже не хитрым, а просто испорченным. Так обычно и бывает: вся тонкая политика заканчивается телом, которое надо куда-то деть.

— Не твой, значит? — сказал я ему.

И отрубил голову.

С первого раза не вышло.

Конечно.

В жизни вообще мало что выходит с первого раза, особенно если ты пьян, зол, в крови и рубишь боярина на полу его же горницы. Со второго