Чужое лицо - Михаил Тут

— Хоть хлеба. После льда живот пустой оставлять нельзя.

— Правда не могу.

Радмила подвинула чашу.

— Тогда пей. Мёд греет.

— И пил тоже.

Мать нахмурилась.

— Ты с дороги.

— Я с пьянки.

Сказал — и сам понял, что звучит не очень сыновне. Радмила вдруг прыснула, закрыла рот ладонью. Мать посмотрела на неё, потом на меня, и у неё впервые дрогнули губы.

— Десятник, — сказала она. — Уже пьянки.

— Должность требует жертв.

— Жертвы обычно приносят богам.

— У нас десятникам. Разницы мало, только боги реже требуют закуски.

Она улыбнулась.

И стало больно.

Потому что память Святослава знала эту улыбку.

Дальше говорили долго.

Не подряд. Не красиво. С перебивками, молчанием, тяжёлыми местами. Мать спрашивала, где я был. Я рассказывал не всё. Про Перводрево — обрывками. Про смерть — ещё меньше. Про то, как стал Нечаем, почти ничего. Она слушала. Иногда закрывала глаза. Иногда сжимала край рукава так, что белели пальцы.

Радмила сидела рядом и смотрела, будто боялась моргнуть, а я исчезну.

Мне снова предложили пирог.

Я отказался.

Потом мёд.

Отказался.

Потом отвар, потому что после вина и ночного льда “горло схватит”.

Тут я почти согласился. Голова действительно гудела. Но желудок сказал, что если я сейчас волью в него ещё что-нибудь травяное, он вернёт миру всё, что получил за вечер, причём без сортировки.

— Позже, — сказал я.

Мать кивнула, но чашу не убрала.

Разговор перешёл к роду.

— Из прямых, — сказала она, — остались мы. Ты, я, Радмила.

Я посмотрел на девочку.

Она сидела тихо, обеими руками держала край стола.

— Боковые? — спросил я.

Мать чуть заметно поморщилась.

— Есть. Должны быть. Твой отец... был человеком широкого сердца.

Очень дипломатично.

В моём прошлом за такое обычно говорили иначе. Но княгиня не могла сказать дочери: “папа был кобель редкий, потому теперь по земле бегает десяток твоих полубратьев и полусестёр”. Хотя смысл был примерно такой.

— Сколько? — спросил я.

— Не знаю точно. Около десяти. Признанных мало. Непризнанных больше. В слободах, у боярских людей, у дружинных вдов, может, в дальних деревнях. Я думала, ты знаешь.

— Я сам себя недавно нашёл. И то не до конца.

Она опустила взгляд.

— Я надеялась, что ты их соберёшь.

— Зачем?

— Кровь рода. Опоры. Знаки для тех, кто ещё помнит Меровичей. Одного тебя мало, Святослав. Одного княжича можно назвать самозванцем. Нескольких людей одной крови — труднее.

Холодная мысль.

Правильная.

И оттого неприятная. Мать говорила не как женщина, нашедшая сына. Говорила как княгиня, у которой из дома остались обломки, и она всё равно считала, какую стену из них можно сложить.

— Кто ещё с вами? — спросил я.

— Люди.

— Какие?

Она посмотрела на Радмилу.

— Не сейчас.

Вот это было разумно. В заговоре имена не бросают на стол между хлебом и мёдом. Особенно если за стеной боярский дом, под рукой Борята, а в городе велесовичи нюхают каждый слух.

— Бояре? — спросил я.

— Не все довольны Борятой.

— Это я уже слышал.

— Слышать мало. Они теряют не честь. Честь можно пережить. Они теряют деревни, перевозы, торг, промыслы. Велесовичи пришли не помогать Боряте, а есть. Сначала чужих, потом своих. Уже забирают доли у тех, кто сам открывал им ворота. Скоро Борята будет князем только на словах. Остальное заберут те, кто стоит за ним.

— И им нужно знамя.

— Им нужен законный Мерович.

— То есть я.

— Да.

Честно.

Без ласки.

Хорошо.

— А потом?

— Потом ты вернёшь своё.

— А бояре получат своё.

Она не стала отрицать.

— Те, кто рискнёт, должны получить награду.

— Конечно. Бесплатно у нас только умирают.

Радмила тихо сказала:

— Ты злой.

Я посмотрел на неё.

— Да.

— Раньше был не такой.

Тут ответить было нечего.

Раньше меня вообще здесь не было.

Мать снова подвинула чашу.

— Выпей хотя бы отвара. Голос хрипит.

— Потом.

Она задержала руку.

Не настаивала грубо. Просто матерински. Заботливо. Так, что отказаться было почти стыдно.

Почти.

Но желудок был сильнее стыда.

— Как вы меня нашли? — спросил я.

Мать убрала руку.

— У нас остались люди.

— У кого “у нас”?

— У рода. У тех, кто не присягнул сердцем.

— Сердцем обычно присягают те, у кого нет земли.

Она посмотрела устало.

— Ты стал жесток.

— Я стал жив.

— Это не одно и то же.

— Пока помогает.

Она не ответила.

И не сказала, как именно меня нашли.

Я не стал давить. Если она действительно пряталась среди боярских домов, то каждое имя могло стоить головы. Возможно, не только её.

Старуха стояла у двери.

Тихо. Как слуга.

Я почти забыл о ней.

Почти.

Радмила опять попыталась подсунуть мне пирог. На этот раз маленький, с ягодами.

— Хоть кусочек. Чтобы желудок не крутило.

— Ты в сговоре с десятниками? — спросил я.

Она не поняла.

— Они меня уже пытались убить мёдом. Теперь ты пирогом.

— От пирога не умирают.

— Ты мало знаешь о моём желудке.

Она засмеялась.

Мать тоже.

И вот именно в этот момент, когда в комнате стало почти тепло, почти нормально, почти возможно, окно с треском распахнулось внутрь.

В горницу влетел Леший.

Не вошёл. Не появился страшной тенью. Не материализовался из старого проклятия.

Влетел как мешок костей, грязи и злости, сбив занавес, зацепив локтем ставень и едва не рухнув на стол.

— Не жрать! — заорал он.

И бросил матери в лицо горсть серой пыли.

Всё произошло быстрее, чем я успел встать.

Мать вскрикнула.

Пыль ударила ей в лицо, легла на кожу, на волосы, на губы. На миг ничего не изменилось. Только она подняла руки к глазам.

Потом её ударило болью.

Настоящей.

Она выгнулась, как от кипятка, захрипела, пальцами разодрала себе щёки, будто хотела снять кожу раньше, чем кожа сама поползёт. Лицо потекло.

Не как в сказке. Не красиво.

Сначала смазалась линия щеки. Потом кожа пошла пятнами, будто под ней кто-то шевельнул пальцами. Губы стали тоньше, нос провалился, глаза поплыли в стороны. Голос сорвался на визг — уже не её.

Мать перестала быть матерью не сразу.

Вот что было хуже всего.

Несколько ударов сердца она ещё оставалась похожей. Достаточно похожей, чтобы тело Святослава