Чужое лицо - Михаил Тут

Там сейчас бегали люди, таскали воду, орали, искали хозяина, проклинали огонь и, возможно, находили в горнице то, что лучше людям не находить. Обугленные кости ведьмы. Пятна, где шевелились тараканы. Следы мёртвых стражей, которые некоторое время ходили после смерти. Хороший дом был. Наверное.

Дом не виноват.

Но дома вообще редко виноваты. Дома просто горят за хозяев. Люди тоже.

К городу мы подошли, когда небо над крышами стало серым. Ещё не рассвет, но уже конец ночи. Самое мерзкое время. В темноте человек хотя бы честно не видит, во что вляпался. На рассвете всё становится видно, и жизнь начинает требовать объяснений.

Объяснений у меня не было.

Была голова в мешке.

В город вошли не воротами. Леший вывел к старому тыну у нижнего склада, ткнул пальцем в чёрную дыру под сгнившей доской и довольно зашипел:

— Меров пузо чешет. Тут все лазят. Крысы, бабы, воры, стража. Теперь княжич с капустой.

— Это не капуста.

— А пахнет хуже.

Он полез первым. Я — за ним. Мешок зацепился за щепу. Я дёрнул, внутри что-то глухо стукнуло.

— Аккуратней, — сказал Леший.

— Ему уже всё равно.

— Тебе не всё равно. Голова нужна с языком. Без языка только зубы щёлкать будет.

— Он мёртвый.

Леший обернулся в дыре, глаза жёлто блеснули.

— Мёртвые тоже портятся, Нечай. Живые думают, только им можно.

Я промолчал.

Мы выбрались между складом и пустым сараем. Снег там был чёрный, утоптанный, с коркой льда. Пахло мочой, дымом, плесенью и городом. Хорошее место для новой сделки. В моей жизни важные решения почему-то редко принимались за чистым столом.

Леший остановился.

Присел на корточки.

Потом вскочил.

Потом опять присел.

Потом вытащил из бороды какую-то соломинку, понюхал, съел и наконец сказал:

— Узел хрясь.

— Что?

Он щёлкнул пальцами у меня перед лицом.

— Долг. Леший Нечая тащил. Ведьм кусал. Пауками сыпался. Голова целая. Узел хрясь. Развязался.

— И?

— И Леший может в лес. Мыши без Лешего жиреют. Вороны врут. Корни скучают. Изба без хозяина дурнеет.

Он подпрыгнул на месте, будто хотел уйти сразу, но не ушёл. Посмотрел на меня. Не как человек, ждущий просьбы. Как зверёк, который уже знает, где под лавкой лежит кусок сала, но хочет, чтобы его позвали.

Я устал.

Очень.

После двух ночей без нормального сна, после ведьм, боярина, тараканов, Меринки, горящего дома и этой головы в мешке у меня не осталось сил играть в лесные пляски.

— Останься, — сказал я.

Леший застыл.

Потом медленно расплылся в улыбке.

— Нечай просит?

— Нечай покупает.

Улыбка исчезла.

— Покупает, — повторил он, будто слово было тухлым. — Леший не собака. “К ноге, дед”. Фу.

— Ты сам сказал: долг закрыт. Значит, дальше нужна новая плата.

— Серебром? — спросил он подозрительно и сразу отпрянул, хотя я даже не двигался.

— Если надо.

Леший взвился.

Не метафорически. Он подпрыгнул, ударил пятками в снег, затряс руками, зашипел так, что из соседнего сарая взлетела сонная птица.

— Убери белую гниль! Лунную падаль убери! Не суй Лешему мёртвый блеск! Серебро пальцы грызёт, кости ноют, зубы скрипят! Люди любят: звенит, значит, чистое. Дураки! Оно руки помнит. Жадные. Мокрые. Мёртвые. Фу!

— Я ещё ничего не достал.

— Думал достать.

— Ты теперь мысли нюхаешь?

Он гордо выпрямился.

— Леший нюхает всё.

Леонтий тихо сказал:

— Серебро само по себе не зло.

Леший тут же повернулся к нему.

— А нож сам по себе траву косит.

Леонтий не ответил.

Спорить с Лешим было трудно. Не потому что он был прав, а потому что он уходил под землю и вылезал сбоку. Как мышь. Только мерзкая.

— Тогда что? — спросил я. — Лес я уже обещал.

Леший вдруг стал серьёзным.

Не полностью. У него серьёзность всегда торчала из-под кривлянья, как нож из рваного рукава. Но голос изменился.

— Лес потом.

— Если я доживу.

— Когда, — сказал он.

— Если.

— Леший слышал “когда”. Князья любят путать. Лес потом. От кривой берёзы до гнилого болота. От ручья с красным камнем до трёх сосен. Леший помнит.

— Помни.

— Помнит. Но лес потом. Сейчас Леший дырявый.

Он ткнул себя в грудь костлявым пальцем.

— Ведьма кусала. Тараканы жрали. Пауки бежали. Леший себя собирал по щелям. Тут пусто.

Палец постучал по груди.

Тонко.

Будто по сухой доске.

— Что тебе надо сейчас?

Леший наклонил голову.

— Год придёт — человек придёт.

Я посмотрел на него.

— Повтори.

Он заулыбался. Радостно, гадко, почти по-детски.

— Пока Нечай дышит — раз в год живой. Тёплый. Целый. Леший берёт. Нечай не смотрит. Не спрашивает, куда крик ушёл. Не спрашивает, что в земле выросло.

Леонтий сразу сказал:

— Нет.

Леший даже не повернулся.

— Покойник не платит. Покойник молчит.

— Человек не может быть платой.

— Может. Люди всем платят людьми. Князья — войной. Боги — мором. Бояре — крестьянами. Попы — словами, чтоб потом другие умирали. Леший честный: один в год.

— Это не честность.

— Это счёт.

Я молчал.

Потому что если открыть рот сразу, можно было сказать что-то слишком правильное. Или слишком страшное.

Леший ждал.

Не спокойно. Он ёрзал, чесал плечо, щёлкал зубами, срывал со шубы репейник, подбрасывал его на ладони, ловил ртом, выплёвывал. Но ждал.

Я спросил:

— Любой?

Леонтий резко повернулся ко мне.

— Всеволод.

Я не посмотрел на него.

— Любой? — повторил я.

Леший довольно закивал.

— Любой. Живой. Лучше злой. Злые крепче. Дольше гнутся. Хорошие быстро ломаются, скучно.

— Очень располагаешь.

— Леший старается.

Леонтий шагнул ближе.

— Ты сейчас не выбираешь злодея. Ты выбираешь право назвать человека кормом.

— А если он уже сам кормил других? — спросил я. — Если резал, насиловал, продавал детей, жёг дома? Если он такой же, как Доброгост, только хуже и без хорошей скатерти?

— Он всё равно человек.

— Вот поэтому ты и священник.

— Я священник не поэтому.

— Я понял. По особой любви к невозможным ответам.

Леонтий смотрел на меня тяжело.

Плохо смотрел.

Не обвинял даже. Хуже. Ждал, что я сам услышу, что говорю.

А я слышал.

Это была самая неприятная часть.

— В мире полно подонков, — сказал я. — Таких, которых не жалко.

— Жалко не жалко — не твоя мера.

— Моя,