"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

опешил, поперхнулся воздухом. Хорошо, что спорить с бешеным русским генералом не решился. Стена пришла в хаотичное движение. Солдаты, облегченно крестясь и толкаясь, потекли к лестницам, радуясь возможности покинуть этот каменный гроб.

Едва последний ополченец скрылся в люке, на бастион, перешагивая через обломки и трупы, поднялся Петр. Он двигался дергано, его огромная фигура заполняла собой все пространство. Лицо государя, испачканное сажей, закаменело, в глазах билась лихорадочная работа мысли. Мгновенно оценив обстановку — спины бегущих солдат, пустеющие бойницы, тишину, — он шагнул ко мне.

— Генерал? — голос царя звучал тихо, но в нем лязгнул металл. — Оголяешь стену? Решил по самому плохому пути пройти?

— Мы прорабатывали этот вариант, Государь.

— Рано. — Петр метнулся к брустверу, глянул вниз. — Дистанция слишком велика. Если они займут стену с ходу, мы потеряем высоту. Город будет как на ладони.

— Открыв огонь сейчас, мы сожжем боезапас впустую. Эффективность на такой дистанции ничтожна. Мне нужен контакт в упор. Кинжальный огонь. Смести первую волну, превратить авангард в фарш.

Петр впился мне в глаза. Передо мной стоял полководец, просчитывающий риски.

— Риск запредельный, — протянул он, прикидывая углы обстрела. — Если «Шквалы» заклинит, если автоматика подведет… нас схватят…

— Не схватят. Плотность огня будет мощной. Я все посчитал, Государь.

Царь молчал секунду, кусая ус. Затем коротко кивнул, принимая ставку.

— Действуй. Учти только одно: я остаюсь здесь.

— Государь, это…

— Это мои люди, генерал. И риск этот утвердил я. Значит, и быть я должен с ними.

Выхватив пистолет и проверив затравку, Петр присел на камни рядом с Орловым, вжимаясь в щель между плитами. Его длинное тело сгруппировалось, готовясь к прыжку.

— Всем лечь! — команда прошла по цепи шепотом. — Замереть!

Стена вымерла. Мы растворились в сером камне, став невидимками. Оставалось только ждать, слушая, как нарастает шум тысяч шагов, приближающих развязку.

Раскаленный полуденным солнцем гранит жег живот даже через плотное сукно камзола, а острая каменная крошка впивалась в кожу, словно мелкая шрапнель, однако шевелиться было нельзя. Ни на миллиметр. Воздух над бастионом загустел, превратившись в вязкую, звенящую от напряжения субстанцию, которую, казалось, можно резать ножом.

Внизу, в круге просветленной оптики, разворачивалась панорама, от которой у любого нормального человека 18-го века остановилось бы сердце. Английская армия шла на приступ.

Они были пугающе близко. Оптика выхватывала детали с безжалостной четкостью HD-камеры: поры на лицах, царапины на пряжках, капельки пота, стекающие из-под напудренных париков. Это была отлаженная имперская машина. Линии красных мундиров, квадраты, перечеркнутые белизной перевязей и чернотой треуголок. Самое страшное — они шли молча. Психологическая атака. Только ритмичный, низкочастотный гул — тум-тум-тум — тысячи подкованных башмаков.

Они ждали огня.

Офицеры первой линии, затянутые в корсеты мундиров, задрали надменные подбородки, всем своим видом демонстрируя презрение к смерти. Их руки судорожно сжимали эфесы шпаг, а глаза шарили по щербатым стенам бастиона, выискивая цели. Нервы у них были натянуты, как струны. Они ждали вспышек, клубов дыма, свиста картечи — привычной симфонии войны.

Но стены хранили гробовое молчание.

А осадные башни ожидаемо застряли в грязи. Я мысленно радовался этому их несчастью.

Разбитые амбразуры зияли чернотой, словно пустые глазницы черепа. Ни души. Лишь ветер гонял серую пыль по парапету, да где-то на покосившейся башне хрипло, по-хозяйски каркнула ворона, добавляя сцене сюрреализма.

— What the hell is going on? (Что, черт возьми, происходит?) — донесся снизу хрипловатый баритон.

Колонна сбилась с шага. Инерция атаки начала гаснуть. Тишина пугала их сильнее, чем яростная канонада. Когда в тебя стреляют — это война, понятная работа, где есть враг и есть ты. Когда враг исчезает, растворяется в воздухе… Это пахнет ловушкой. Или чумой. Первобытный страх перед неизвестным просачивался в ряды «красных мундиров», как ядовитый газ.

Из чрева города, оставленного нами за спиной, долетали звуки совсем иной тональности. Там, в лабиринте улиц, царила лихорадка страха: ухали топоры, с жалобным скрипом трещала ломаемая мебель, истерично взвизгивали команды на французском и немецком. Союзнички — наемники и ополченцы, согнанные мною со стен — строили баррикады с отчаянием крыс, загнанных в угол. В ход шло всё: телеги, вывороченная с мясом брусчатка, двери домов. Воображение рисовало картины этого хаоса: перекошенные лица, крики «Русские нас бросили!», охрипший де Торси, пытающийся объяснить обезумевшим буржуа суть тактического маневра. Бесполезно. Страх — отвратительный собеседник.

— Триста, — шепот Орлова вернул меня в бой.

Скосив глаза, я увидел профиль Василия. Он лежал, вжавшись щекой в приклад, слившись с винтовкой в единый механизм. Указательный палец нежно поглаживал спусковую скобу, а на виске, под слоем пыли, бешено пульсировала синяя жилка.

— Ждем, — одними губами выдохнул я, не разжимая челюстей.

Беглый взгляд вдоль линии. Сто двадцать моих «преображенцев». Сто двадцать призраков в серых мундирах, распластавшихся по камню. Рядом со мной — Государь. Ушаков тоже поблизости. Винтовки «Шквал» должны решить исход битвы. Они были укрыты пыльными плащами, чтобы предательский блик солнца на вороненой стали не выдал нас раньше срока.

У молодого солдата слева, почти мальчишки, мелко дрожала левая рука, вцепившаяся в цевье. Костяшки побелели, ногти впились в дерево. Его можно было понять. Лежать и смотреть, как на тебя, чеканя шаг, надвигается лавина смерти, и не иметь права нажать на спуск — изощренная пытка для психики.

— Двести.

Англичане начали приходить в себя. Страх сменился недоумением, а затем и дерзостью. Офицеры перекрикивались, указывая шпагами на пустые бастионы.

— They ran away! The cowards! (Они сбежали! Трусы!)

— Forward! To the city! Plunder! (Вперед! В город! Грабить!)

Строй начал ломаться. Знаменитая железная дисциплина герцога Мальборо дала трещину. Солдаты ускорили шаг, переходя на рысь. Они спешили.

В окуляре бинокля я видел, как меняются их лица. Ярость воина уступала место алчности мародера. Они смотрели на молчащие стены и видели за ними богатый город, полный винных погребов, золота и доступных женщин. Город, который никто не защищает. Добычу.

Они начали сбиваться в кучу, теряя дистанцию. Шеренги превращались в бесформенную толпу, охваченную золотой лихорадкой. Именно это мне и было нужно. Плотность. Критическая масса мяса на квадратный метр.

— Сто, — голос Орлова дрогнул. — Петр Алексеич, они лестницы волокут! Сейчас полезут!

— Рано, — прошипел я сквозь зубы. — Пусть подойдут. Пусть носом упрутся в кладку.

Слева, вжавшись в нишу между зубцами, лежал Петр. Он не пользовался оптикой. Царь смотрел на врага своими глазами — выпуклыми, страшными в