Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

Он расширяется, этот воздух.

Держать что-то внутри себя было выше сил Беллоуза. Одно дело не дышать, и другое – удерживать в клетке что-то, желающее убежать; второе было не по силам ему, и до момента, когда легкие опустеют, когда воздух вырвется из них в мир, оставались считаные мгновения.

Всякая пустота естественным образом заполняется, чтобы это предотвратить, придется приложить усилия. Взять откупоренную бутылку и бросить в море, а вытащишь ее оттуда и увидишь, что внутрь без всяких усилий попала вода, бутылка никогда не вернется без воды внутри. Легкие Беллоуза были подобны пустой бутылке, а воздух – морской воде, и Беллоуз вскоре понял бесполезность отказа от дыхания.

Но подтверждение истинности того или иного факта и радость, с этим связанная, – две разные вещи. Было много такого, что он знал, но отнюдь этому не радовался. Совсем недавно он воображал, что в служении Господину нет ничего, что не было бы совершенным.

Мышление есть разновидность действия, а поскольку мышления в нем не было, то оно перестало действовать. Мальчик, а он с этого момента был мальчиком, стал объектом, который воспринимал: он воспринимал вид книги, ощущение вздувающегося моря и – неожиданно – звук дождя, его холодок на своей плоти.

Внутри была грусть.

Очень сильная грусть.

– Осторожнее, Гэм! Ты его разорвешь!

– Ничего я не разорву. Он же не бумажный, да? Так вот, Малютка Беллоуз, давай-ка вали вниз, а то здесь дождь.

– А остальные? Мы же не можем их там оставить, верно?

– Они все мертвы, Присси. Мертвее они уже не станут, верно ведь?

– Я знаю, но всё же…

– Если тебя это так беспокоит, позови Дашини, пусть поможет тебе сбросить их за борт. Или маму Натана. Или кого-нибудь из экипажа. По идее собака, вероятно, их дожрет. А заодно и с Пэджем может разделаться.

– Щенок мужского пола сделал относительно разумное предположение. Вполне вероятно, что мистер Пэдж несъедобен по причине своих вкусовых привычек в течение жизни, не исключавших поглощение токсичных веществ, которые могли испортить его мясо. Но эти деграданты жаберники похожи на только что извлеченных из скорлупы ракообразных или молочных телят, не видевших солнца, их запах указывает на съедобность. В отсутствие какой-либо пищи, кроме той, что была конкретно отложена для собаки, я могу поглощать то, что позволено, а остальное оставить на соление. У собаки на этот счет нет никаких угрызений совести, могу вас в этом заверить, и в чрезмерных тратах нет никакой нужды.

– Это отвратительно. Он что, какой-то каннибал, Гэм? Ты мне никогда не нравился, приятель, а я обычно из тех, кто заступается за животных.

– Ребенок-девочка, каннибал, если ты используешь это слово в его правильном значении, поглощает мясо своих сородичей. Я, несмотря на мою способность говорить, принадлежу к совершенно другому типу существ, которые не являются людьми, а потому я не могу…

В некоторых случаях слова, произнесенные другими, есть всего лишь факты. Говорятся какие-то фразы, и виды звуков вибрируют в воздухе, резонируя с тембрами чьих-то голосов, с их ритмами, но, когда эти звуки попадают в уши человека, который слушает их только потому, что у него нет сил их заглушить, эти голоса неотличимы от звука, который производит гвоздь, вытаскиваемый из доски, или от того звука, который производит спичка, когда ею проводят по терке, или от карканья птицы высоко в небе.

Всё это просто раздражающие звуки.

Кто-то нашел Беллоуза (Гэм), а кто-то волновался (Присси), а говорящий пес Анаксимандр сказал то, что он сказал, пока Дашини и мать Натана сердито разглядывали друг друга. Ничто из этого не прошло внутрь Беллоуза глубже органов восприятия. Словно человек, которым он был, пробрался в разум нового, чахлого мальчика, проник глубоко в его нутро и устроил там себе лежбище. Прежний Беллоуз жался в темные места, в такие закутки, которые ничуть не похожи на тот мир, который он покинул.

Гэм уложил его на кушетку, накинул на него простыню, сверху мягкое теплое одеяло, а под голову подсунул подушку.

Там и мотался из стороны в сторону, в такт морской качке, Беллоуз, пока не пришла Присси и не уложила аккуратнее его белье, не подоткнула одеяло, чтобы он не упал, когда волны станут выше. Она взяла стакан, словно ее догнала запоздалая мысль, наполнила его водой и поставила на палубу перед ним. Когда корабль наклонился, стакан заскользил и чуть не перевернулся, попав в зазор между досками, но она успела его подхватить. Не найдя другого места, куда его поставить, она отпила глоток.

– Так где тогда, по твоему мнению, Натан? – спросила она.

Беллоуз никак не прореагировал на ее слова.

Раздался звук воздуха, засасываемого через зубы, чмоканье губами, шелест пожатия плечами, вверх-вниз.

– Я думаю, Господин снова его поймал, – сказал Гэм. – Против этого мы бессильны.

Наступило молчание, во время которого Присси, возможно, пожала плечами, сжала губы, театрально закатила глаза.

– Вот каким ты стал. Абсолютным laissez-faire[122], верно?

– Ты не знаешь, что означает laissez-faire, – сказал Гэм.

– Мне не нужно знать, что эти слова значат, чтобы знать, что это про тебя. Нужно быть очень уж laissez-faire, чтобы без зазрения совести списать со счета приятеля. И в еще большей степени laissez-fair, чтобы допустить смерть двух других, дать им упасть и позволить истечь кровью, не предприняв ни малейшей попытки их спасти.

Наступило молчание, во время которого Беллоуз, хотя и погрузившийся в глубину своего ничтожества, мог легко представить себе выражение боли на лице Гэма, хотя и не понимал причины этого.

Это было последнее, что они поведали друг другу, прежде чем Беллоуз остался один.

Он не спал, а когда там, где его оставили, появились два новых человека, он слышал все сказанные шепотом слова, какими они обменивались. Но сначала он почувствовал, как чья-то рука дернула на нем одеяло, потом он почувствовал прикосновения их мягких пальцев: один, два, три раза, каждое касание тонкое и твердое, будто его тело обследовали штырьками. Они проверяли, спит ли он.

– Я могу сам вести свой корабль, Иоланта, если такая необходимость возникнет.

– Неужели, Джайлс? Это было бы проявлением необычного героизма с твоей стороны, конечно, если бы я поверила хоть одному твоему слову.

– Держи свои колкости при себе, ты, старая ведьма!

– С какой это стати? От тебя за всё это время не было никакой пользы. И вот мы здесь – плывем бог знает куда, большая часть состояния сгорела в огне, а что ты сделал, чтобы предотвратить хотя бы что-нибудь? Бесконечно давал свои лживые обещания, только и всего!

– Ничего подобного я не делал! Ты бы предпочла, чтобы мы остались и были… я не знаю, что могло бы случиться с нами! Наверное, сгорели бы. Наверняка были бы избиты. А еще, вероятно, нас отымели бы в задницу!

– Джайлс! Не будь таким вульгарным!

После этого между ними воцарилось молчание, неловкое перед лицом той инстанции, которую они оба наделили правом наказывать их за дурные слова.

Беллоуз, всё еще пребывавший в мрачном настроении, пока мир оставался для него бессердечным местом, почувствовал, что реагирует на эту парочку. Отвращение есть нечто такое, против чего тело не возражает. Верно? Никто не убеждает себя, что что-то вызывает у него отвращение, а потом ощущает эту эмоцию. Тело сообщает о своем отвращении к чему-то, а разум после этого действует соответственным образом – отходит или атакует, в зависимости от ситуации. Эта парочка вызывала у Беллуоза отвращение. Тональность их голосов, их модуляция, акценты, слова – всё было отвратительным. Он своим телом ощущал негативный вид энергии, которая тем не менее оставалась энергией, хотя до этого момента никакой энергии в нем не было.

Сначала их разделяло некоторое расстояние – Джайлс был гораздо ближе к кровати Беллоуза, чем Иоланта, но теперь они соединились и долго порождали разные