Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Сегодня рука к часам опускалась чаще обычного.

Голосование по фонарям прошло. Двадцать два против семи при одном воздержавшемся. Бухвостов был среди семи. Поднял руку «против». Не от убеждения — он по фонарям ничего особенного не думал, для него это была рядовая мелочь городской работы. Но поднял, потому что у него теперь была фракция, и фракция голосовала «против». Семеро гордеевских. Он среди них.

Воздержался Шмелёв-сын. Бухвостов отметил: воздержался из колеблющихся. Через три месяца Шмелёв-сын уйдёт на «нашу сторону», скорее всего. Молодой, ему тридцать четыре, он женат на племяннице Морозкина, и эта родственная нить сильнее, чем гордеевский вексель отца. Бухвостов это видел.

А он, Бухвостов, останется здесь.

Он подписал донос третьего января восемьдесят второго года. За вексель в семьдесят пять рублей, который Трофимов так и не оплатил. Сейчас, в июне, вексель лежал у него дома в шкатулке — ничего не стоящий, потому что Трофимов с февраля стал говорить, что «дело пока не пошло, подождите, к лету будет». К лету пришло — лето пришло. Дело не пошло. Стрешнев в июне сидел на месте городского головы и открывал заседание новой думы, в которой двадцать два голоса «за» его направление.

Бухвостов посмотрел на Стрешнева. Тот вёл повестку ровно, без лишних слов, не глядя в его сторону. Вообще ни разу за всё заседание не посмотрел в сторону Бухвостова. И это было — главное.

Бухвостов знал, что его не наказывают. Стрешнев не вызывал его в кабинет, не задавал ему неудобных вопросов, не упрекал. На него вообще не смотрели — ни как на врага, ни как на преступника, ни как на ошибочно ошибившегося человека, который мог бы покаяться. На него смотрели как на нормального гласного нового состава думы. Просто гласного. Просто нормального.

Это было — хуже всего.

Он бы предпочёл, чтобы его наказали. Чтобы вызвали, объяснили, обвинили, попросили извинений или потребовали отставки. Тогда был бы — конфликт, в котором он, Бухвостов, был бы стороной. Сейчас он был — нормальной стороной, у которой нет сторон. Просто мещанин, гласный думы, плательщик II разряда, отец двух дочерей и одного сына, владелец небольшой торговли мукой и крупой на Купеческой улице. Всё.

Он подумал: «Гражданский долг — это красивая формула. Когда её произнёс Трофимов в ноябре прошлого года, она мне показалась настоящей. Сейчас она — не воротник, а петля. С ней неудобно жить».

Он опустил руку в карман, нащупал часы. Покрутил пальцами. Часы шли — отец заводил их каждое утро, теперь Бухвостов заводит сам, и часы идут уже тридцать три года, с сорок девятого, когда отец его получил их в подарок от своего хозяина в Костроме.

Он подумал ещё: «Меня никто не поздравит. Меня никто не выгонит. Я останусь здесь ещё три года — в пустоте. Это и есть цена».

Стрешнев закрыл заседание.

Гласные начали расходиться. Бухвостов встал, вышел в коридор, надел шляпу. У выхода — Морозкин с одним из старообрядцев, разговаривают тихо. Подлипский со своим знакомым из казанских. Голиков с Кутяковым. Все расходятся по своим разговорам.

С Бухвостовым никто не заговорил. Не потому что отвергли — а потому что не было повода.

Он вышел на улицу. Соборная в июне — солнечная, шумная, с весенней пылью. Шёл домой пешком, как обычно. Дома была жена с двумя младшими детьми — старшая дочь у мужа в Костроме, к матери приедет осенью. Жена приготовит обед, спросит, как прошло заседание. Он скажет: «Голосовали по фонарям. Двадцать два против семи. Я был среди семи». Жена кивнёт, без особенного отзыва. Она тоже знает, что её муж в декабре прошлого года подписал что-то, после чего у них всё стало по-другому. Не хуже — но по-другому.

Серебряные часы в кармане шли своим темпом. Бухвостов щупал их через сукно, не доставая.

После заседания я вышел из малого зала, прошёл коридором в свой кабинет. Сычёв в приёмной сидел над протоколом, дописывал последние строки.

— Фёдор Игнатьич. Сегодняшнее заседание было самым тихим за всё моё время в думе.

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Это, Павел Андреевич, и есть знак институционального большинства. Когда соотношение чёткое и ясное — заседания становятся короче: не нужно тратить время на убеждение. Шестьдесят первый год, в шестидесятых вообще, у нас в управе заседания шли по три-четыре часа: в думе всегда были спорящие группы. С восемьдесят второго года, по этим выборам, у нас впервые — устойчивое большинство одного направления. Это, я думаю, продержится до восемьдесят пятого.

— Я не стал смотреть в сторону Бухвостова. Сознательно.

— Это правильно. Бухвостов сейчас сам себя наказывает сильнее, чем мы могли бы.

— Это для него тяжёлое поведение?

— Бухвостову, Павел Андреевич, в его положении сейчас никакое поведение Ваше не легко. Но Ваше, нынешнее — самое лёгкое из возможных. Без жалости и без злорадства. Без вины и без преследования. Просто — служебное расхождение, без перехода в личное. Это в Бережанске редкая школа. Я её увидел впервые на Вашем присутствии.

— У меня в этом, Фёдор Игнатьич, нет особенной заслуги. Я просто не считаю Бухвостова врагом. Он — ошибка декабря. Ошибки не обязательно мстить. Достаточно, чтобы они не повторялись.

— Это, Павел Андреевич, и есть управский принцип. Я его за сорок один год слышал три раза. Один раз — у Вас.

Сычёв подписал протокол, передал писцу. Я остался в кабинете один. На столе передо мной — стопка документов к завтрашней повестке, протоколы выборов в синей папке, и — раскрытая зелёная тетрадь, в которой я сегодня вечером сделаю запись.

В четверг шестнадцатого июня я к шести вернулся домой. Аграфена в гостиной читала книгу — одну из подарочных Курганова, тонкую, в кожаном переплёте, что-то про путешествия по Закавказью семидесятых годов. У неё в этот год так — после Манифеста она стала перечитывать подарки давних знакомых, и читает их по часу-полтора в день.

Глафира подала ужин. Аграфена за столом — лицо её в этот вечер было светлее, чем зимой, и темп её речи был мягче. Я сел, рассказал коротко: выборы прошли, новая дума двадцать два на семь, на первом заседании по фонарям соотношение подтвердилось.

Аграфена слушала, потом спокойно:

— Павел. У нас в семье в этом месяце большая радость — новая дума, Анна в дороге, Николай