Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Так вот. Матушка перед смертью две недели лежала, у неё было сильное воспаление лёгких. Я ходила к ней каждый день. На последней неделе она уже мало говорила — голос у неё стал тихий, дышала с трудом. Но в последний вечер, накануне дня смерти, она меня к себе подозвала и сказала одну фразу. Это было её последнее слово ко мне.

Длинная пауза. Аграфена смотрела на свои руки. Потом — медленно, ровно:

— Она сказала так: «Аграфена. Я тебя плохо учила. Я тебе всю жизнь говорила, что главное — быть нужной, делать то, что от тебя ждут. Я была неправа. Главное в жизни — быть свободной. Не от обязательств — обязательства всегда есть. От страха. Страх — это самая большая клетка. Я в ней прожила восемьдесят лет. Не повторяй мою ошибку».

Длинная пауза. Я ничего не сказал.

— Я её слова запомнила. Но не поняла. Мне было пятьдесят четыре, у меня двое детей, я была вдовой, я как раз в эти годы по-своему очень боялась — что я не справлюсь, что я детей не подниму, что я мужа не верну, что я матушку не сберегу. Боялась всего. И я её слова посчитала странными — мне казалось, что страх — это нормально, что без страха нельзя.

Она сделала глоток чая.

— Потом, через десять с лишним лет, ко мне в дом приехал ты. Я тогда тоже была напугана — Стрешнев умер, а ты его не помнишь, и я не понимаю, кто ты теперь, и что с детьми, и что со мной, и что с моим вторым горем подряд. И вот в этот год, в восемьдесят первом и в восемьдесят втором, я начала постепенно вспоминать матушкины слова. И понимать. С Рождества — поняла. С Пасхи — крепко. Сейчас, в июне — окончательно.

Я слушал, не перебивая.

— Я её слова сейчас тебе передаю. Не потому что хочу учить — учить я в моих шестьдесят четыре уже не имею права. Потому что хочу, чтобы это знание не умерло вместе со мной. Если я завтра уйду — пусть оно осталось. Я в этом году поняла, что у меня в детях по-настоящему слышит только ты. Анна слушает, но она ещё в страхе своём, в собственном. Николай слышит, но он ещё мал — в шестнадцать таких слов не понимают, я это знаю по своим. Ты — взрослый человек. Поэтому я тебе говорю.

Она подняла глаза, посмотрела на меня прямо.

Я ответил после длинной паузы. Тихо.

— Аграфена Тихоновна. Я Вас услышал.

— Я знаю.

— Я Вашу матушку никогда не видел. Но я Вам обещаю — её слова возьму с собой. Они у меня в голове будут.

— Этого мне достаточно.

Она снова взяла вязание. Петля в секунду. Не глядя.

В гостиной было тихо. На кухне Глафира что-то месила в миске — медленный, ровный звук. На улице — июньский вечер, светлый, тёплый. У тополя за собором не было грачей: они ещё в начале июня улетели, гнёзда стояли пустые до октября.

Я допил чай. Встал. Подошёл к окну.

Матушкины слова — «свобода от страха» — у меня в голове встали рядом с серафимовским «работа в тишине». Это были две формулы второго года в Бережанске, обе пришедшие ко мне через старших людей, обе — не теоретические, а выработанные жизнью. Одна — о делах, другая — о существовании. Обе мне нужны были.

Аграфена за моей спиной продолжала вязать. Без слов.

Это, наверное, и было главным мгновением моей годовщины — не утренний внутренний обзор в управе, а вот эта тихая гостиная с двумя людьми, один из которых за полтора года стал мне ближе любого человека из моей нижнеярской жизни.

В пятницу семнадцатого июня Николай сдавал последний выпускной экзамен — историю. К Вере Алексеевне Никитиной он шёл с уверенностью; за зиму у него по истории было два пять, по итогам года ожидался твёрдый «отлично».

Получил пять. Аттестат к концу недели — Кулебякин принесёт лично в субботу. Седьмой класс гимназии официально окончен.

Николай вернулся домой к четырём — слегка изменённый, тише, чем обычно. У него на лице было то выражение, которое бывает у молодого человека после серьёзного завершения: облегчение, лёгкая растерянность от свободы, какое-то новое внутреннее наблюдение, к которому он не сразу подберёт слова. Аграфена встретила его в передней, обняла без слов. Николай чуть покраснел, обнял в ответ.

К пяти у меня было обход с Морозкиным к новой фабричной школе. Помещение почти готово. Краснов с двумя плотниками устанавливал классные парты — Сапожников нашёл подержанные за тридцать рублей за пять штук, годятся под тридцать учеников при двух за партой. Стены побелены, доска чёрная новая (Варвара заказала в Казани, прибыла во вторник), окна вымыты. Краснов:

— Павел Андреевич. К первому сентября всё будет готово. Мы можем ещё раз пройтись по списку учеников с Варварой Алексеевной двадцать второго июня, как она просила.

— Я в среду к ней зайду в три.

— Хорошо.

Морозкин по дороге обратно — по своим:

— Павел Андреевич. Я в субботу утром с Сапожниковым по нижнему городу пройдусь. У меня там ещё две группы по налоговым делам — мещане Заречной, у которых вопрос по сбору с дворов. И ещё одна — по Кутасову-старшему, у него в августе долг по моей лесопилке выплачивать.

— Делайте по своему. Если по Кутасову нужно посредничество — обращайтесь, я его знаю по июньскому голосованию.

— Спасибо. Я думаю, обойдёмся.

В шесть я был у Серафима в ризнице. Короткий разговор — двадцать минут.

— Павел Андреевич. По воскресной литургии в честь годовщины. Простой жест — Вы присутствуете в президиумной части, без особенных речей. Я в проповеди говорю о Бережанске, о работе, о наших общих делах. Манифест не упоминаю.

— Согласен.

— Я в мае Вам говорил, что после крупных событий проповедь должна быть тише, не громче. Эту проповедь подготовил в этом тоне.

— Я помню. Спасибо, отец Серафим.

— Это, Павел Андреевич, не мне спасибо. Это нам с Вами обоим — за ровную работу.

Он чуть улыбнулся — той полусекундной улыбкой, которую показывает раз в три месяца. Я с осени видел эту улыбку четырежды; сегодня — пятая.

В субботу восемнадцатого июня —