Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

обычная рабочая суббота. К полудню Хомутов прислал отчёт по строительству второй печи Хофмана: к концу июня внутренняя кладка камер закончится по плану, в июле первый пробный обжиг. К четырём я был дома. Аграфена с Глафирой моют комнату Анны, ставят свежие постельные принадлежности. Свитер для Николая закончен — Аграфена в субботу к обеду закрыла последнюю петлю, на полтора месяца позже, чем хотела, но вовремя для лета. Свитер серовато-зелёный, с простым узором по вороту.

— Николай. Примерь.

Николай надел. Свитер шёл по плечам ровно, рукава на полпальца длиннее, чем нужно.

— Аграфена Тихоновна. Это что, я ещё расти буду?

— Будешь, Коля. В шестнадцать — три года ещё расти, до девятнадцати. Я к тебе свитер с запасом. Не хочу через год его перевязывать.

— Это, бабушка, рачительно.

— Рачительно — это хорошее слово. Где такое выучил?

— У Иннокентия Степановича. Он на латыни нам говорил: «парсимониа» переводится как «рачительность». Я в гимназии запомнил.

— Молодец, что выучил. Это слово в жизни тебе пригодится — особенно когда ты сам будешь хозяйствовать.

Николай улыбнулся. Аграфена погладила его по плечу через свитер — короткий жест, проверочный, материнский.

К вечеру в субботу зашёл Прохор — в нижнем городе у него были обходные дела по Морозкину. Передал через Сычёва короткое сообщение.

— Барин. Никаких новых слухов в нижнем городе нет. Гордеев Тимофей Лукич сегодня после обеда был в трактире «Якорь» один, без Трофимова. Один. Это, по моим наблюдениям, у него редкое.

Я отметил себе. Гордеев в одиночестве в трактире — это обычно у него предшествует новому решению. Без Трофимова — значит, Трофимов либо отстранён от обсуждения, либо ход замыслен такой, в котором Трофимов не нужен.

Открыл зелёную тетрадь, дописал короткой строкой: «Гордеев один в трактире — внимание».

Закрыл. Положил в верхний ящик.

В воскресенье девятнадцатого июня — литургия в Преображенском соборе. Серафим служил ровно, тихо. Проповедь была короткая, около пятнадцати минут, о Бережанске и его работе. Никаких упоминаний Манифеста. Никаких упоминаний цареубийства. Никаких политических нот. Серафим говорил о том, что у нас в городе летом — паводок прошёл, школа фабричная готовится к открытию, кирпичный завод к концу июня выйдет на полную мощность, новая дума работает ровно. Он перечислил наши общие дела как простой список — без преувеличений, без украшений.

Я слушал и думал: это, наверное, и есть «работа в тишине» в применении к проповеди. После Манифеста, в новой рамке, Серафим выбрал такой тон. Я его понимал.

В соборе — все обычные. Ивашин у южного клироса с Ольгой Кузьминичной. Цукерман с Лазарем у северного входа. Морозкин у иконы Николая Угодника. Сычёв с Глафирой Климентьевной в среднем ряду. Подлипский — впервые на бережанской воскресной литургии в полном составе со своей семьёй (жена, две дочери, мальчик-сын лет десяти). И — Бухвостов, с женой и младшими детьми, у южного клироса, скромно, не глядя в сторону президиума.

Это было первое появление Бухвостова в публичной городской жизни после думского заседания пятнадцатого июня. Я внутренне отметил: он не уходит, не прячется. Он держится тише, но остаётся. Это его собственная форма работы в новой рамке.

Дома — праздничный обед. Ради двух радостей: окончания гимназии Николаем и приезда Анны через три дня. Глафира приготовила пироги с курицей, холодец, варёный картофель с зеленью, малиновое варенье — последнюю ложку из долгушинской банки (Аграфена специально оставила для этого обеда).

К концу обеда я объявил:

— Дорогие мои. Сегодня у нас три радости в одном дне. Николай окончил седьмой класс — пять по последнему экзамену, аттестат к концу недели. Через три дня вернётся Анна. И — лето уже здесь, у нас впереди приезды и работа, отъезды и работа, встречи и работа. Я благодарен судьбе за то, что мы все за этим столом.

Аграфена молча подняла стакан с компотом. Николай — свой. Глафира со своего бокового стола — тоже.

Никто ничего не сказал. Это и был — главный жест воскресенья.

В понедельник двадцатого июня я в управе с восьми утра. Прежнюю зелёную тетрадь я закрыл в воскресенье вечером — в ней оставалось две страницы, которых хватит на несколько дней, но я по своей бухгалтерской привычке закрыл её при последней крупной семейной точке. В верхнем ящике лежала новая — такая же, в зелёной обложке, купленная заранее ещё в апреле, на следующий разворот.

Я открыл новую. На первой странице — пометка карандашом: «17–25 июня 1882, начало второй тетради второго года».

Дальше — запись.

16–20 июня. Тихая годовщина первого марта прошлого года — три с половиной месяца с задержкой. Я её отметил без церемонии, в одной короткой записи через пристань Прохора. Пятнадцать с половиной месяцев в Бережанске — это уже не «попадание», это жизнь. Я узнал на этой неделе, что моя нижнеярская узкая жизнь — кончилась. Здесь — широкая. Это, думаю, главный итог года.

Подумал, дописал ниже:

Аграфенин рассказ о матушке в четверг — самое важное, что я в этом году услышал. «Главное в жизни — быть свободным от страха. Страх — это самая большая клетка. Не повторяй мою ошибку». Я это принял. Это будет работать в моей голове как вторая формула, рядом с серафимовской «работой в тишине». Одна — о делах. Другая — о существовании. Обе мне нужны.

И ниже:

Анна возвращается в среду двадцать второго. Николай в пятой ступени к взрослой жизни. Гордеев в субботу один в трактире — первое предчувствие третьего хода. До тридцатого июня — десять дней. Я готовлюсь.

Закрыл новую тетрадь. Положил в верхний ящик. Старую — переложил в нижний, к двум прошлогодним, которые я храню там как архив.

В верхнем ящике остались: пустая банка от долгушинского варенья (Аграфена помыла её в воскресенье после обеда, сказала: «Пусть будет на память. Михаил Петрович был хороший человек»), три Анниных письма за весну, новая зелёная тетрадь и кошелёк со служебной мелочью.

Утреннее июньское солнце в окне кабинета шло косо через жалюзи, ложилось на стол. На улице — тёплое, мирное воскресное настроение, хотя был понедельник. За окном на пристани стоял Прохор — далеко, в его маленькой папахе, измерял уровень воды по своему столбу. Пятнадцать с половиной месяцев Бережанска. Третий год начинался.

Я закрыл ящик, открыл папку с понедельничной повесткой. Текущая работа продолжалась.

Глава 19

Через три дня после того утра, о котором я сейчас расскажу, я в