Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Хорошо.

Помолчали. Я снова прочёл анонимку — теперь третий раз, медленно, по строчке. Под взглядом Сычёва.

— Фёдор Игнатьич. У нас в этом ходу есть две недели на подготовку. Что готовим?

Сычёв ответил сразу — он, видимо, в выходные это уже продумал.

— Три направления. Первое: документы по Залесскому. Характеристика учебного округа от двадцать третьего апреля у нас на руках, она в моей папке. Я подниму, перечту, проверю, что на ней все печати, что копий достаточно, что ссылки сделаны правильно. Если придёт бумага из Минюста по этому пункту — мы отвечаем за полчаса.

— Принято.

— Второе: документы по кирпичному товариществу Морозкина. Нотариальный выход Вас из пайщиков от декабря восемьдесят первого, протоколы за восемьдесят первый и восемьдесят второй год, акт первой партии от шестнадцатого марта Хомутова, договор аренды земельного участка от Вас Морозкину на двадцать пять лет. Это всё в Вашей папке «Кирпичный завод 1882», я её принесу к концу недели и сверим вместе.

— Делайте.

— Третье — оно требует тонкой работы. Это разговор по «третьему человеку». Если мы установим его в течение недели — у нас есть выбор: либо сообщить Кашину для административного действия (выпроводить из города по линии полиции), либо пустить через Морозкина для частного разговора, либо ничего не делать, дать ему завершить свою работу и через неё узнать, что у Гордеева в петербургском плане. Каждый из этих трёх путей имеет свою цену.

Я отметил себе. Сычёв в этой реплике впервые за полтора года сформулировал стратегический выбор не как исполнитель, а как партнёр в стратегическом расчёте. Полтора года назад он бы сказал: «Я предложу вам три варианта, выбор за Вами». Сегодня он говорит: «У нас есть выбор». Слово «нас» — институциональное, и оно у него в этот раз вышло естественно, без особенного нажима. Это для Сычёва — окончательное вступление в позицию нашего, а не управского как такового.

Я не стал на это указывать. Принял молчанием. Пошёл дальше.

— Фёдор Игнатьич. Я в этом выборе пока не определился. К концу недели — обсудим, когда у нас будет имя «третьего». Сейчас — делайте первое и второе. И Морозкина пустите по нижнему городу тихо, без огласки, с одной задачей: имя сукноторговца из Симбирска у вдовы Воробьёвой и его настоящая профессия.

— Понял.

Сычёв встал. Взял со стола конверт с анонимкой, вернул в него лист. Запер у себя.

В дверях остановился.

— Павел Андреевич. Ещё одно. Меня этим утром не оставляет одна формула. Я Вам её скажу, а Вы решайте, использовать или нет.

— Слушаю.

— Третий ход у Гордеева — самый тонкий из трёх его ходов в этом году. Первый — через прокурорское дело Залесского — он сделал по бумаге, в открытую. Второй — через ревизию Овсянникова — тоже по бумаге, по ходатайству от мещан. Третий — анонимный, без подписи, через три ведомства одновременно, с расчётом на тридцатидневную статью. Это работа человека, который у Гордеева в команде новый. До анонимки таких ходов Гордеев не использовал.

— Это значит, у него в этом году появился консультант.

— Я бы сказал так. И — этот консультант сейчас в Бережанске. Это для нас новость. Раньше я думал, что Гордеев работает один.

— Вы это записали?

— Запишу сегодня, в свою служебную тетрадь. Я её начал вести в марте после Овсянникова — там у меня в графах все ходы Гордеева за этот год, со всеми наблюдениями. Сегодня внесу четвёртое.

— Покажете мне в среду.

— Покажу.

Сычёв вышел.

Я остался один в кабинете.

Открыл новую зелёную тетрадь — в ней до сегодняшнего утра была одна запись о годовщине. Перевернул на пустую страницу. Написал:

Двадцатого июня в десять минут одиннадцатого Сычёв принёс мне анонимку, поступившую в управу в пятницу 17-го. Сычёв держал её три дня — обоснованно, в записке, ради сохранения моего служебного спокойствия в неделю выпускной экзаменации Николая и приезда Анны. Это служебный акт заботы. Я его принимаю.

Анонимка — третий ход Гордеева в полной форме. Копии в Казань Варфоломееву, в Петербург Раздольскому в Минюст. Через 30 дней по ст. 318 — возможен формальный документ. У нас две-три недели на подготовку.

В Гордеевом ходу — третий человек. Не местный. Не из Бережанска. Сычёв расчёл по трём признакам: печатные литеры, точная статья УУ, имя-отчество Раздольского из канцелярии. Морозкин знает приезжего в апреле из Симбирска, у вдовы Воробьёвой на Заречной. Имя выясним к концу недели.

Подумал, дописал ниже отдельной строкой:

Третий ход начинается не в Петербурге и не в Казани, а в Бережанске. В этом — новая тактика Гордеева. Он работает с нашей собственной территории, с наёмным консультантом нового образца. Это серьёзнее, чем казалось.

И ниже, отдельной строкой ещё короче:

Сычёв сказал «у нас есть выбор». В первый раз за полтора года это слово.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик к Анниным письмам.

В понедельник после обеда я зашёл к Морозкину. У него в дому — на Заречной. Летним полуднем у него в зале прохладно, окна на тенистую сторону, на столе самовар горячий не по жаре, а по привычке.

Я начал без преамбулы, передал ему суть анонимки и Сычёвского расчёта о третьем человеке. Морозкин слушал, попивая чай.

Когда я закончил, он сказал:

— Павел Андреевич. У меня два соображения. Первое — про вашего третьего человека. Я вам в субботу утром у школы упомянул про апрельского приезжего у вдовы Воробьёвой. Я его сам видел один раз в мае, на пристани, разговаривал со мной про Симбирский лён. Купец как купец, тогда я ему поверил. Но сейчас, после ваших слов, я перебираю в голове наш разговор и вижу одну деталь, которая меня тогда не зацепила. Он в разговоре упомянул фамилию Раздольский — мельком, как будто к слову. Сказал что-то вроде: «У нас в Симбирске зимой по льняному делу был господин Раздольский, он у нас три недели жил, кое-чему всех научил». Я тогда пропустил мимо ушей — Раздольский у нас в Бережанске был никому не нужен, мне это имя ничего не сказало. А сейчас вижу: знакомство есть. Если он действительно с Раздольским сидел зимой три недели, у него и материалы по нему могут быть, и привычка к его манерам, и канцелярский опыт.

— Имя его — помните?

— Помню. Он мне на пристани свою