Раб с Земли - Андрей

Пусть наш клич летит над островом,

Пусть громом грянет он.

Кто с мечом, кто с молотом,

Кто с верой и умом,

Мы идём одним оплотом,

Смерть тиранам и врагам!

Ему подхватили. Сначала Шило, потом Зураб, потом остальные. Даже Айрин, у которой голос был нежный, но чистый, влилась в этот суровый хор.

Лекс слушал и думал о том, что эта песня теперь — их гимн. Гимн тех, кто решил бороться. И цена этой борьбы — двадцать три жизни.

В убежище их встретили как героев. Но радости не было. Была только усталость и горечь потерь.

Эрвин, узнав о погибших, тяжело вздохнул и перекрестил бороду.

— Кователь, прими души павших. Они отдали жизнь за своих братьев. Это высшая честь.

Погибших похоронили на маленьком кладбище за городом, где хоронили сталкеров, не доживших до старости. Двадцать три могилы — двадцать три холмика свежей земли.

Клык, стоя у изголовья, заговорил — глухо, но слышно каждому:

— Они были нашими братьями. Они погибли, защищая нас. Мы не забудем их. Никогда.

Он замолчал, и тогда Шило, прижимая к плечу окровавленный бинт, затянул песню. Голос у него дрожал, но с каждым словом крепчал:

Опустели наши души,

Потускнели небеса.

Те, кого мы крепко любим,

Улетели в голоса.

Не вернуть их, не окликнуть,

Не обнять в который раз.

Только память, только искры

От сгоревших свеч у нас.

Пусть земля им будет пухом,

Пусть им вечно спится сном.

Мы их помним, мы их слухом

Оберечь всегда готовы.

Ему подхватили. Сначала тихо, потом громче.

Лекс стоял рядом с Айрин, и внутри него впервые за долгое время не было пустоты. Только тяжесть. Тяжесть потери и ответственности. Он смотрел на двадцать три холмика и думал о том, что это только начало.

— Простите, — прошептал он. — Я не уберег вас.

Айрин сжала его руку.

— Ты не бог, Лекс. Ты сделал всё, что мог. Мы выжили. Они выживут. Эльфы запомнят этот день.

— Мало.

— Много. — Она повернулась к нему. — Посмотри на этих людей. Они не сломались. Они знают, за что воюют. И они будут воевать дальше. С тобой.

Он кивнул, но в душе знал — этот бой изменил всё. Враг узнал, что здесь не просто сброд, а организованная сила. И теперь ответит.

Вечером, когда все разошлись, Лекс сидел один в углу убежища. Айрин уснула, вымотанная до предела. Шило бормотал во сне что-то про бабку. Малой всхлипывал, уткнувшись в подушку.

Лекс смотрел на свои руки. Руки инженера, привыкшие держать чертёжное перо и отвёртку. Сегодня они держали нож. И убивали.

Сколько? — спросил он себя. Сегодня он убил четверых. Может, пятерых. Он сбился со счёта в горячке боя. А до этого? Наёмники Вэл'Шана в мастерской. Твари в подземельях. Эльфы в ущелье.

Сколько всего?

Он попытался сосчитать и не смог. Цифры путались, лица плыли перед глазами. Лица тех, кого он убил сегодня — молодые, старые, с ненавистью и страхом. И лица тех, кто погиб рядом с ним. Лука, у которого только что убили брата, и он сам пал с разрубленной головой. Те двое лучников Айрин, которых он даже не знал по имени.

Сколько ещё придётся убить?

Ответа не было. Вэл'Шан не отстанет. Эльфы не простят унижения. Они будут приходить снова и снова, пока не уничтожат всех или пока не поймут, что победить нельзя.

— Нет выбора, — прошептал Лекс в темноту. — Пока нет.

Он вспомнил Землю. Ромку, погибшего из-за его ошибки. Рабочих на комбинате. Тогда он убивал не руками — своей самоуверенностью. Теперь убивал сам. И чувствовал, как что-то внутри меняется, твердеет, превращается в камень.

Сколько ещё таких ночей? Сколько ещё могил?

Эрвин, сидевший в углу с чётками, поднял голову и посмотрел на него. В глазах старика была такая глубокая, древняя печаль, что Лексу стало не по себе.

— Тяжело? — спросил Эрвин тихо.

— Тяжело, — признался Лекс.

— В Ингрии говорили: «Воин не тот, кто убивает без сомнений. А тот, кто убивает, зная цену, и продолжает жить с этим грузом». — Старик перекрестил бороду. — Ты платишь цену, Лекс. И платить будешь ещё много. Но пока ты платишь — ты человек.

— А если перестану?

— Тогда ты станешь тем, против кого воюешь. — Эрвин вздохнул. — Не допуст этого. Ради неё. Ради всех нас.

Лекс посмотрел на спящую Айрин. Её лицо во сне было спокойным, почти безмятежным. И в этом спокойствии была сила, за которую стоило держаться.

— Я постараюсь, — ответил он.

— Кователь поможет. — Эрвин закрыл глаза. — Спи. Завтра новый день.

Лекс долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Рядом ровно дышала Айрин. И в этом простом, человеческом тепле было что-то такое, за что стоило бороться. За что стоило убивать и умирать.

— Мы справимся, — прошептал он в темноту. — Обязательно справимся.

За окнами начинался новый день. День, который мог принести новые испытания, новые смерти, новых врагов.

Но они были готовы.

Конец III акта

Акт IV: «Кровь и вера»

Глава 23. Вера и боги

Месяц Нарвион, 2000 г. Э.С.

Площадь перед старой ратушей Механоса никогда не видела такого столпотворения. Люди высыпали из щелей и нор, как тараканы, когда в доме га-снет свет, — внезапно, шумно и неудержимо. Они текли по узким улочкам Нижнего города, перетекали через шаткие мостки, соединявшие крыши, и скапливались внизу, под сенью обшарпанных стен, хранивших копоть сотен лет.

Лекс стоял у окна в комнате, которую они снимали у Шныря, и смотрел на это море голов. Кто-то уже выкатил бочку с элем — откуда только взяли? — и вокруг неё образовалась давка с весёлыми криками. Торговцы, почуяв наживу, тащили лотки с жареным мясом, пирожками, дешёвыми безделушками. Несколько костров уже пылали прямо на площади, хотя день был в самом разгаре — людям было всё равно.

— Ты только посмотри, — сказала Айрин, подходя к нему сзади и кладя подбородок на плечо. От неё пахло дымом и той особой свежестью, которую Лекс уже научился ассоциировать только с ней. — Они празднуют победу. Твою победу.

— Нашу, — поправил он, не оборачиваясь. — И не победу, а выживание. Мы просто не дали себя убить. Это не повод для пира.

— Для них — повод. — Она обняла его за талию. — Ты не понимаешь, Лекс. Они всю жизнь только и делали, что боялись. Боялись эльфов, боялись стражи, боялись завтрашнего дня. А