Пешка бронзового века - ИМП

Он и Квин выжили. Их вынесли за периметр разрушенного квартала, погрузили на транспортный бот вместе с десятками других спасённых, и Квир, сжимая холодную ладонь сестры всю дорогу, не мог поверить, что этот кошмар наконец закончится. И как оказалось, не зря — впереди было ещё почти два года подполья, на грани выживания, но в тот момент он этого знать, конечно, не мог.

Мир вокруг размылся, потерял чёткость границ между сном и явью, между прошлым и настоящим, и голос, окликнувший его, прозвучал будто издалека, сквозь толщу воды.

— Генерал. Вы меня слышите?

Квир с трудом разлепил веки. Первым, что он ощутил, была не боль и даже не осознание себя, — а темнота, совершенно чужеродная после месяцев, проведённых в стерильной, безликой атмосфере медицинского бокса, если те месяцы вообще можно было назвать «проведёнными» в каком-либо осознанном смысле. Слабый, рассеянный свет пробивался откуда-то сбоку, обрисовывая неровные, влажные контуры камня над головой. Он не сразу понял, что это, — свод пещеры, а не переборки медицинской капсулы или десантного бота, не привычный потолок генеральской каюты.

Знакомый, ровный тембр Аси заполнял пространство вокруг — не звук, а прямая передача в голову через имплант. И это было странно, непривычно — настолько, что он даже начал вспоминать.

— Сколько… — Он ещё с трудом ворочал мыслями, будто голова была чужая, не его. — Сколько прошло времени?

— Учитывая продолжительность вашего пребывания без сознания и предшествующий период медикаментозной комы, с момента крушения бота прошло приблизительно три с половиной месяца, генерал, — отозвалась Аси с той же безукоризненной ровностью, с какой докладывала бы о любых других данных. — Медбокс принял решение погрузить вас в контролируемую кому вскоре после первичной стабилизации, чтобы избежать чрезвычайно болезненных процедур регенерации нервной ткани и позвоночного столба в сознательном состоянии. На данный момент восстановление нервной системы завершено. Костная перестройка позвонков также завершена.

Квир попытался осмыслить услышанное, пока сознание медленно, слой за слоем, восстанавливало связь с настоящим, отталкивая цепкие остатки видений о паучьем лагере и всех прочих событиях давно минувших дней, которые никак не удавалось собрать воедино.

— Значит, я исцелён, — произнёс он, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Не совсем, Квир. Рекомендуется избегать физических нагрузок в течение минимум месяца, а затем — восстановительные процедуры. Вам заново придётся учиться пользоваться своим телом, генерал.

Он попытался пошевелить пальцами — и не смог. Не пошевелить ни ногой, ни рукой. Ничем. И это осознание подняло в нём волну ярости.

Попытался снова, сосредотачиваясь на самом простом, элементарном движении, какое только можно вообразить, — согнуть один-единственный палец, — и снова ощутил лишь глухую, безучастную пустоту там, где раньше без малейшего усилия откликалось его тело. Он попробовал ещё раз, потом ещё, каждый раз концентрируясь чуть сильнее, будто одной лишь силой воли можно было заставить непослушную плоть отозваться, — и каждый раз натыкался на ту же немую стену.

— Я не чувствую ни рук, ни ног, — сказал он, и в собственном голосе неожиданно прорезалось что-то похожее на панику, которую он не позволял себе испытывать даже под шквальным огнём. — Ничего, понимаешь? Ни-че-го! — Квир попытался зарычать и понял, что даже этого сделать не может: на его лице была маска, а изо рта торчала трубка манипулятора, — он почти сразу узнал стандартную модификацию полевого хирурга.

— Пожалуйста, не форсируйте процесс, генерал, — мягко, насколько это вообще было возможно для нейросети, произнесла Аси. — Нервные связи восстанавливаются постепенно, начиная с центральных отделов и продвигаясь к периферии. Отсутствие чувствительности в конечностях на данном этапе — ожидаемый результат, а не осложнение. Всё восстановится. Требуется лишь время.

— Время, — повторил он глухо, вскипая от ярости, какой никогда ранее себе не позволял, а потом, опомнившись, стал брать себя в руки.

Он лежал неподвижно, разглядывая невысокий свод пещеры над собой — тёмный, влажный, испещрённый бликами от какого-то далёкого источника света, — и пытался осмыслить разом обрушившийся на него объём информации: три месяца, даже почти четыре, вычеркнутых из жизни — точнее, не вычеркнутых, а ставших причиной его сегодняшнего состояния. Тело, которое отказывалось подчиняться; целый чужой мир вокруг, о котором он до сих пор знал катастрофически мало. Где-то на периферии сознания всё ещё клубились остатки давнего сна — грязно-бурое небо, соски сороконожки, шарообразное тело паука-селектора, Илса, Дарн. Он не видел этот сон годами. Не хотел видеть его сейчас, посреди новой, ещё более неопределённой беспомощности. С другой стороны, мысли об Илсе и Дарне придали сил: вспоминая о них, Квир испытывал невообразимое воодушевление — даже в самой безнадёжной ситуации нужно продолжать бороться и верить. Для начала неплохо было бы снова поверить в себя, в свои силы.

— Хорошо, — выдохнул он наконец, отгоняя остатки видения усилием, которое давалось куда легче, чем попытка пошевелить пальцем. — Тогда рассказывай, что я пропустил, Аси. Всё, что у тебя есть.

А ещё где-то в подкорке, помимо воли, вертелась та самая старая мысль, что преследовала его годами, с самого того утра на пустоши, — мысль о цене. Кто-то всегда платил за то, чтобы он продолжал идти к своей цели: Илса, Дарн, безымянные бойцы того давнего рейда, о судьбе которых он так и не узнал. Как не знал он пока, какую цену придётся заплатить ему здесь, на этой чужой планете, среди этих отсталых людей, — но что-то подсказывало ему, что эта веха его жизни лишь только приоткрывает новый список в его личном дневнике.

Глава 20. С возвращением

Седьмой знал, что рано или поздно этот день настанет. Потому снял маску полевого хирурга с лица генерала так осторожно, будто боялся не рассчитать силу — хотя точный расчёт силы был тем немногим, в чём он никогда не ошибался. Просто не мог иначе — Система яростно бдила в подобных мелочах.

Маска отошла от кожи с тихим, влажным щелчком. Трубка манипулятора выскользнула из уголка рта, оставив на губах Квира лёгкий, блестящий след слюны и питательного раствора. Он отложил маску в сторону и на миг замер, глядя на открывшееся лицо генерала так, будто видел его впервые. Вообще-то это было почти так и есть — нет, он видел это лицо и раньше, когда после крушения на планете вытащил его ПЕХ из горной реки и снял шлем, — но впервые это лицо смотрело на него внимательным, пронзительным взглядом.

Лицо генерала изменилось за эти месяцы. Осунулось, ещё больше обросло неровной, клочковатой бородой, которую никто не удосуживался сбривать, — мелочь, не имевшая никакого тактического значения, но почему-то задержавшая на