Пешка бронзового века - ИМП

Он остался стоять на месте — не потому что происходящее оставило его равнодушным, а потому что каждый доступный ему путь действия упирался в стену, которую он не был вправе пробить сам. И лишь лишний раз задавался вопросом: зачем? Зачем они убивают своих же соплеменников. Ведь они же все одинаковые.

Для Солы это молчаливое бездействие оказалось едва ли не страшнее самого ритуала. Она искоса взглянула на него — на застывший, ничего не выражающий профиль — и что-то внутри неё содрогнулось от понимания: вот оно, снова, то самое чувство, что накрыло её после отказа искать Малку. Он не человек. Не свой. Нет, не так — он смотрится здесь чужим. Инородным. Смотрит на смерть пятерых спокойнее, чем смотрел на раздавленного червя, когда увидел того после дождя на земле.

Когда ритуал закончился, старик, так и не дождавшись ответа, отступил, оставив блюдо с кровавыми дарами лежать на земле перед пещерой, отступил назад, вглубь соплеменников, и вперёд выступил огромный, выше многих на голову человек с лосиным костяным шлемом и развесистыми рогами, с красиво выделанной шкурой леопарда, накинутой на плечи, — вождь.

Рядом с ним возник тот же раб-переводчик — тот самый, что переводил речь шамана. Сгорбленные плечи, привычка держаться чуть позади и сбоку от того, чью речь надо переводить, будто вся его жизнь состояла из умения оставаться незаметным ровно настолько, чтобы не навлечь на себя гнев господина.

Вождь заговорил — низким, раскатистым голосом, каждое слово которого, казалось, весило больше, чем должно было; казалось, этим голосом можно забивать сваи в землю, сумей Седьмой или Сола обратить его в молот.

Раб дослушал, старательно подбирая немногие известные ему слова языка Лосиного озера, перевёл:

— Мой хозяин, вождь Варгхо, говорит: мы пришли приветствовать тебя, сын неба. Принесли дар предкам, богам и тебе, в твою честь. Мы не хотим войны. Хотим мира с детьми неба.

Седьмой молчал, оценивая. Сола стояла чуть позади, всё ещё оглушённая увиденным, и в этот момент её взгляд, блуждающий по рядам делегации, зацепился за колчаны воинов — чёрное оперение, такое же, какое она видела торчащим из лосиной туши в тот день, когда искала Малку. Но это ещё ничего не доказывало — мало ли чьи это могли быть стрелы, мало ли кто ещё охотится подобными стрелами в здешних лесах. Сама по себе схожесть не была знанием, только смутным, тревожным узнаванием, которое она поспешила задавить в себе, чтобы не терять головы раньше времени.

И тогда она зацепилась взглядом за лук вождя.

Он держал его в левой руке, небрежно, как держат вещь, давно ставшую продолжением собственного тела, — тугой, богато украшенный изогнутый лук, каким пользовались, судя по всему, лучшие воины стойбища. Но тетива на нём была не той тёмной, потемневшей от времени жилой, какой была перетянута тетива остальных воинов, — их тетивы висели на поясах и ничем не отличались от понятных ей луков, к которым она давно привыкла. У вождя она была другой. Тонкой, ровной, почти невесомой на вид — и матово поблёскивала тем самым особым, неземным блеском, который Сола видела лишь однажды, когда дух срезал тонкий сияющий шнур с лебёдки для Малки, взамен лопнувшей старой.

Ошибиться было невозможно. Такой тетивы не могло существовать больше нигде в этом мире.

Сола почувствовала, как земля покачнулась. Она не могла отвести взгляда от этого тонкого, невзрачного шнура на чужом луке — от вещи, которую собственными руками помогала натягивать, когда Малка училась ей пользоваться, хвастаясь, что теперь ни одна стрела не подведёт.

Она почувствовала, что должна, и шагнула вперёд духа, и, слегка дрогнувшим, но громким голосом произнесла, указывая на тетиву в руках вождя:

— Откуда это?

Раб перевёл её вопрос, явно удивлённый тем, что она вообще осмелилась заговорить, не дожидаясь дозволения духа. Вождь, тоже опешив, опустил взгляд на собственный лук, будто не понимая, на что она указывает, и что-то произнёс — размеренно, без тени смущения.

Раб выслушал, перевёл:

— Хозяин говорит: это дар от его воинов. Трофей, взятый честно, в схватке.

— Где девочка, которой принадлежала эта тетива? — спросила Сола, уже не пытаясь скрыть, как срывается её голос. — Что стало с той, у которой твои воины взяли этот трофей?

Возникла пауза — не потому что вождь не понял вопроса, а потому что, судя по тому, как он взглянул на Седьмого, ожидал, что дозволение говорить об этом должно исходить не от женщины, а от сына неба.

Седьмой молчал, но что-то в его позе — едва уловимая перемена в развороте плеч, в том, как он теперь смотрел прямо на вождя, — подсказало вождю, что он тоже понял, тоже ждёт ответа.

Вождь заговорил снова, медленнее прежнего, тщательно подбирая слова.

— Хозяин говорит: женщина-тень жива. Она у нас, в стойбище. Она гостья, не пленница. Кормим, поим, бережём. Вернём с радостью и почестями, если сын неба пожелает.

Сола выдохнула — судорожно, будто впервые за три руки дней позволила лёгким наполниться воздухом до конца.

Но вождь ещё не закончил.

Он опустился на одно колено — жест, значение которого не требовало перевода даже без слов раба, — и продолжил, глядя теперь прямо на Седьмого, минуя Солу вовсе, будто разговор наконец дошёл до той сути, ради которой вся делегация и пришла сюда.

— Мой хозяин, вождь Варгхо, просит тебя, сын неба, — перевёл раб, — если сын неба пожелает остаться с народом шурахов, стать их покровителем здесь, на землях шурахторомари, поселиться среди нас навсегда — у тебя будет много женщин, и шурахи будут чтить тебя. Если сын неба не пожелает — вождь Варгхо примет любую волю. Говорит, что неволить тех, кто принадлежит сыну неба, — не их право. Они не станут держать зла.

У пещеры повисла тишина, ровная, нарушаемая только шелестом ветра в деревьях позади да кукушкой в кронах леса, которая, возможно, подслушав весь разговор, решила высказаться.

Седьмой тянул с ответом.

Внутри него не было готового протокола для подобной просьбы — ни малейшего аналога в известных ему сценариях, ни одной строчки устава, регулирующей взаимоотношения с местным населением подобного рода. Задача защиты генерала Квир Сана оставалась неизменной, приоритетной, не подлежащей пересмотру. Задача возвращения в расположение Империи, пусть отдалённая и туманная в текущих обстоятельствах, всё ещё существовала где-то на периферии его целевых установок. Ничего из этого не подразумевало возможности остаться здесь навсегда, стать чем-то вроде местного божества для