Пешка бронзового века - ИМП

в волосах, из старших, — не работал сам, а следил за работой младшего, изредка поправляя хватку или указывая на неверный угол скола коротким жестом, раздавая затрещины, если юноша ошибался, и выкрикивал на него шурахские ругательства. Здесь, похоже, тоже было своё старшинство, свой порядок — не только у вождя и воинов, но и у простых ремесленников, каждый на своём месте, каждый знающий, кому подчиняется в своём деле.

Мимо прошла процессия из нескольких женщин с большими корзинами на плечах, полными чего-то, укрытого широкими листьями, — Малка уловила запах ягод и каких-то трав, слишком сильный, чтобы принять их просто за еду. Женщины шли к пещере, но не к тому входу, откуда Малку вывели, а к другому, меньшему, сбоку от главного, у которого стоял одинокий страж с копьём, в пышном рогатом шлеме, украшенном пучком тёмных перьев. Женщины у входа остановились, что-то произнесли — коротко, нараспев, будто заученную издавна фразу, — и лишь после этого страж, выпятив грудь, ответил грубым низким басом, но вскоре посторонился, пропуская их внутрь.

У одной из больших землянок горел очаг под открытым небом, и над ним, на грубом вертеле, жарилась целая туша животного — вокруг сидели несколько семей сразу, делясь пищей, переговариваясь, смеясь чему-то, что Малка не могла разобрать. Порядок, в котором рассаживались люди вокруг огня, тоже не показался ей случайным: старшие — ближе к огню, молодёжь и дети — чуть поодаль, а первый кусок мяса, отрезанный от туши, достался не самому крупному из мужчин, а сухонькому седому старику, сидевшему почти в центре, — тому, вероятно, кто своим возрастом заслужил право первым притронуться к добыче. Один из мужчин, заметив её взгляд, ухмыльнулся — но не оскалился, как встречала её стража в первые часы плена. Просто посмотрел, коротко кивнул своим товарищам на что-то, явно связанное с гостьей, и вернулся к разговору.

Это было и страшно, и странно одновременно — видеть в лицах людоедов, о которых родичи Малки рассказывали шёпотом у костра, обыкновенную, узнаваемую жизнь. Смех детей звучал так же, как смех детей у Лосиного озера. Старики так же ворчали на молодёжь, а молодёжь так же закатывала глаза в ответ. По крайней мере пыталась — Малка сама стала свидетелем тому, как один из старших родичей отходил хворостиной подростка, явно в поучительных целях. Женщины здесь так же судачили за работой, а мужчины собирались отдельным кругом, когда речь заходила о делах серьёзных, не для чужих ушей.

Она вспомнила рассказы Грома и других соплеменников — про кости, сложенные горками у пещер шурахов, про запах их костров, паленой человеческой плоти. Всё это было правдой и не правдой одновременно. Малка знала это слишком хорошо, видела своими глазами в утро нападения на её собственных родичей. Но правдой было, судя по всему, и то, что она видела сейчас, — и две эти правды никак не желали складываться в одну понятную картину.

Землянка встретила её тишиной, будто и не уходила, но было видно, что за время ее отсутствия здесь кто-то был. В углу стоял кувшин и пара глиняных мисок, в которых оказались ягоды и несколько странных зеленых фруктов, которые прежде Малке не попадались.

Она легла на шкуры, но сон не шёл, думала о вожде — о его вопросах. О том, все ли правильно она сделала и не рассердится ли дух, когда узнает, чего она тут наболтала. В этот момент ей прям захотелось под землю провалиться со стыда. Ну вот зачем она все это наплела вождю. Ещё подумала о шамане — о его жутком взгляде, о том, как резко он развернулся и ушёл, не сказав вождю ни слова.

Она перебирала в памяти весь разговор, пытаясь понять, что в нём было не так, — вспомнила, как ещё в её собственном роду старейшины иногда спорили у костра — тихо, вроде бы мирно, но потом расходились, каждый в свою землянку, не пожелав друг другу доброй ночи, и наутро вся стоянка как-то иначе, настороженнее гудела слухами. Здесь было то же самое чувство. Тот же холодок в воздухе, который не имел названия, но безошибочно улавливался кожей.

Она не понимала их языка. Не понимала их обычаев. Но что-то в самом воздухе пещеры, в том, как замирал раб-переводчик перед тем, чью речь озвучить первой, в том, как расходились после разговора вождь и шаман, каждый в свою сторону, — подсказывало ей то, чего никакие слова объяснить не смогли бы.

Они не были заодно. Что бы ни готовилось здесь, в этом стойбище, вокруг Седьмого и того, кем он был для них, — вождь и шаман хотели разного. И Малка, сама того не понимая до конца, оказалась именно там, где эта трещина проходила, — прямо между ними.

За стенами землянки стойбище жило своей обычной жизнью — где-то вдалеке смеялись дети, стучал по камню надоевший ей молоток мастера, трещали угли костра под жарящимся мясом, источающим пряный аромат, и издалека доносился тот же женский голос без слов, что пел днём, — ровный, тягучий, будто убаюкивающий. Малка слушала эти звуки, обычные, человеческие, почти уютные, и впервые за эти дни плена позволила себе подумать, что смерть, быть может, не придёт за ней ни сегодня, ни завтра, ни в скором времени. По крайней мере ей очень хотелось в это верить.

Глава 18. Кто ходит в гости по утрам

Сола стояла у ручья, полоскала в холодной воде затона выстиранную накидку, привычно перебирая ткань в озябших от ледяной воды пальцах, когда почувствовала — не услышала, а именно почувствовала, кожей, тем самым звериным чутьём, которое вырабатывается годами жизни на грани выживания, — что лес вокруг перестал быть просто лесом.

Утро выдалось спокойным, как обычно к этому времени вовсю голосили птицы, гудела вездесущая мошкара, и вдруг лес будто замер, насторожился. От чего холодные мурашки пробежали по телу. Она подняла голову, вглядываясь в переплетение стволов и лесных зарослей вокруг, и не увидела ничего, кроме привычной зелени, привычного лёгкого сумрака под кронами.

А потом среди деревьев она увидела его — он шёл не быстро, размеренно, будто зная, что спешить некуда. Раскрашенное серое лицо, костяная шлем-маска на голове, длинное копьё в руке.

За ним вышел второй.

Потом появились другие, что шли друг за другом, — Сола застыла с мокрой тканью в руках, не в силах отвести взгляд, и с каждым мгновением из леса появлялись всё новые и новые фигуры, что шли молча, без единого выкрика, без барабанов, без шума