Пешка бронзового века - ИМП

Сола сжала лапку в кулаке так, что высохший мех впился в кожу, и опустилась в пыль рядом с гниющей тушей, не в силах больше сдерживаться, разревелась.

Она не могла знать наверняка. Тела не было — ни здесь, ни там, куда хватало взгляда, а без тела оставалась хотя бы тень надежды, за которую можно было бы уцепиться, если бы Сола умела цепляться за такие тени. Но всё, что она видела, всё, что подсказывало ей нутро, выученное годами наблюдать за чужой жестокостью, за тем, как легко человек может исчезнуть из жизни рода и не вернуться, говорило одно и то же, не оставляя места сомнению.

Малка была мертва, или хуже — увезена туда, откуда живыми уже не возвращаются.

И дух, который мог бы пойти следом сразу же, в первый же вечер, пока след ещё был свеж, а расстояние — не таким огромным, остался сидеть у своего «отца», потому что где-то в его непостижимой, чуждой воле нашлась причина не пойти.

Сола просидела над тушей до темноты, сжимая в кулаке разорванный шнурок, а когда наконец поднялась, чтобы идти обратно тем же долгим путём, каким пришла сюда, поняла, что плачет — уже беззвучно, уже без слёз, горько, не в силах что-либо изменить.

Глава 17. В гостях

Землянка, в которую её привели, оказалась не тем, чего Малка боялась всю дорогу, после своего пленения.

Она готовилась к яме, к загону, к клетке из жердей, к вони и тесноте, какую сама видела однажды в детстве, когда род пленил чужака-охотника и держал его связанным у коновязи, пока старейшины решали его судьбу. Вместо этого её провели мимо общей ямы для пленников — Малка отметила её боковым зрением, низкую, обнесённую частоколом, откуда тянуло смрадом гнилой соломы и запахом давно не мытых тел, разносимого ветром по округе, — её подвели к отдельному, вросшему в землю жилищу на самом краю стойбища, у подножия скального выступа.

Землянка была тесной, но на удивление чистой: земляной пол, укрытый свежим лапником, стены, обмазанные глиной и укреплённые жердями, очаг посередине — потухший, но явно недавно топленный. У входа воткнули в землю два копья крест-накрест — не как решётку, или преграду, а скорее как знак, что здесь живёт кто-то, кого стоит обходить стороной, и без разрешения куда соваться не стоит.

Малку провели внутрь без грубости — просто подтолкнув рукой в спину, показывая, куда идти, — и оставили одну.

Снаружи осталась охрана. Двое, судя по звукам шагов и негромкому разговору за пологом. Малка понимала, что такое отношение шурахов к ней неестественно — они явно не считали её обычной пленницей.

Она села у потухшего очага, поковыряв пальцем остывшие угли, после чего обхватила колени руками и попыталась решить как быть дальше, понять, куда она попала и что теперь с ней будет. Вот только при всем желании ничего хорошего в отношении её будущего в голову не лезло. Рассказы родичей про этих людоедов во многом разнились от рассказчика к рассказчику, но в одном они всегда сходились: если ты попал к ним в полон, то лучше быстрая смерть сразу. Её же — Малку — шурахи как-то позабыли об этом спросить.

* * *

Первый день не принёс ничего, кроме ожидания.

Уставшая грустить о своей незавидной судьбе, Малка поняла, что просто так сидеть ей совсем не хочется, боевая натура требовала действий. Она стала вслушиваться в звуки снаружи, пытаясь по ним построить хоть какую-то картину места, в которое попала. Голоса — низкие, гортанные, непохожие на речь её рода даже по звучанию, будто сами шурахи разговаривали не столько ртом, сколько горлом и грудью. Скрип кожаных ремней. Стук деревянных вёдер о камень. Где-то неподалёку ровно постукивал молоток — не тот хаотичный стук, каким колют дрова, а размеренный, вдумчивый, с паузами, будто мастер каждый раз оценивал сделанное, прежде чем ударить снова.

Малка металась по землянке, стараясь забраться под крышу, туда, где виднелись отдушины для дыма, чтобы попробовать через них осмотреться вокруг получше. Естественно, у неё даже почти получилось, но, просчитавшись с опорой, она соскользнула и рухнула вниз, довольно больно приложившись бедром, от чего тихо взвыла, стараясь не делать это слишком громко, чтобы не привлекать внимания.

К полудню, по её меркам, полог откинулся, и в землянку протиснулась женщина — довольно смуглая, невысокая, широкая в кости, с сетью мелких шрамов на предплечьях, каких Малка навидалась у женщин собственного рода, занятых разделкой шкур. Женщина принесла глиняную миску с похлёбкой, пахнущей дичью и какими-то незнакомыми кореньями, и деревянную флягу с водой. Поставила молча, почти не глядя на Малку, будто та была не человеком, а предметом обстановки, который требовалось обслужить, и вышла так же тихо, как и появилась.

Еда была настоящей — не объедками, не той жижей, которой в родном роду кормили пленников с рабами. Мясо было приправлено солью и специями, вода — чистой, без того затхлого привкуса, каким отдавала вода из старых бурдюков во время её невольного похода сюда. Малка ела медленно, растягивая трапезу, потому что ей было больше нечем заняться, а тишина землянки давила на неё сильнее, чем любой шум.

Она разглядывала стены — плотно утрамбованную глину, укреплённую жердями, с вкраплениями мелких белых ракушек, будто кто-то специально украсил жилище, а не просто построил его наспех. На одной из жердей, ближе к своду, был вырезан узор — простой, повторяющийся: волнистая линия, похожая на реку, по берегам которой были силуэты людей охотящихся на гигантскую змею, то ли на что-то ещё, чему Малка не могла подобрать названия.

К вечеру полог откинули снова — на этот раз это был мужчина, скорее даже парень, не многим старше Малки, с костяными кольцами в ушах, принёс охапку шкур для лежанки и, так же не проронив ни слова, вышел. Уходя, он на миг задержал взгляд на вырезанном узоре, будто и сам когда-то его разглядывал, а потом ушёл, не сказав ни слова.

Никто не бил её. Никто не кричал на неё. Никто не пытался ничего объяснить — а Малка не знала, хочет ли объяснений, даже если бы кто-то удосужился их дать. Вспомнила слова шамана Бури про бычка, которого откармливали на убой в качестве жертвы богам, — и совсем не хотелось почувствовать