Пешка бронзового века - ИМП

рода, чьё существование ещё месяц назад не значилось ни в одной сводке. Тем более, сколько бы он ни просил Систему разъяснить ему значение слова «бог», получал лишь отказы, хотя подсознательно начинал догадываться. В общем, он был не готов. Но и отказать сходу означало, вероятно, поставить крест на спокойном сосуществовании — хотя вождь и говорил иное, Система, анализируя ситуацию, выказала сомнения на этот счёт: на самой возможности дальнейшего мирного сосуществования с этими людьми, чья численность и вооружение делали их не тем противником, которого стоило наживать по собственной воле.

— Мне нужно время, — сказал он наконец, коротко, на смеси языков, стараясь, чтобы фраза прозвучала достаточно ясно даже для скудного словаря переводчика.

Раб перевёл. Вождь выслушал, кивнул — медленно, с достоинством, без разочарования на лице, — и поднялся с колена.

— Вождь говорит: он подождёт. Луна сменится — он придёт снова за ответом.

Он повернулся, отдал короткое, почти незаметное распоряжение, и делегация начала отступать так же безмолвно, как появилась, — сначала вождь, потом шаман и его люди, и за ними уже все остальные. Тела пятерых жертв они подняли и унесли с собой — никто не оставил их лежать здесь на земле, лишь глиняное блюдо с сердцами да красные пятна на песке были напоминанием о произошедшем здесь ритуале.

Раб-переводчик уходил последним, чуть приотстав от остальных, и на миг, обернувшись, поднял взгляд на Солу — быстрый, почти виноватый, будто хотел сказать что-то ещё, чего не решился произнести вслух при вожде. Потом отвёл глаза и заторопился следом за хозяевами, снова становясь тенью среди теней.

Сола осталась стоять на месте, глядя им вслед, всё ещё не веря до конца в то, что услышала. Малка жива. И это было хорошо. Хорошо ведь? А быть может, дух всё знал? Знал с самого начала, что всё так и будет? Эта мысль заставила её глаза широко распахнуться. Нет, он точно всё знал! Видит будущее? Знает наперёд? Но почему ей не сказал? А должен был? Или специально не говорил, чтобы она… Сола так разволновалась, что у неё вскоре стала побаливать голова от той плотности и скорости мыслей, что наводнили её разум.

Снова посмотрела на Седьмого — на застывший, непроницаемый профиль, на взгляд, устремлённый вслед уходящей делегации.

Нет, какой же дурой она была, посчитав себя умнее духа, с чего-то решив, что может понять его природу. Или постичь его могущество.

Где-то за скалой, в пещере, лежал без сознания старший дух, ничего не знающий о том, что только что произошло у порога его временного дома. А где-то за много дней пути отсюда, в стойбище шурахов, ждала своего часа Малка, не подозревающая, что её лук, точнее тетива, только что решила её судьбу быстрее, чем могли бы сделать тысячи слов.

Сола не нашла в себе сил рассказать обо всём духу, но и больше не чувствовала той пропасти, что сама выстроила между ними. Она развернулась и медленно пошла внутрь, чувствуя, как тяжесть увиденного сегодня оседает тяжёлым грузом на её и без того избитую душу.

Глава 19. Лагерь и членистоногое гостеприимство

Небо над лагерем всегда было одного цвета — грязно-бурого, атмосфера навсегда пропиталась пылью и пеплом пожарищ, охвативших всю планету. Квир не помнил, чтобы когда-либо после нападения рархов видел здесь настоящий закат. Только это ровное, тусклое марево, за которым пряталось солнце, слишком слабое, чтобы пробиться сквозь взвесь радиоактивной пыли, поднятой планетарной бомбардировкой.

Место, в котором рархи разбили свой лагерь, когда-то было жилым районом — Квир понял это только по обломкам ровных когда-то улиц, угадывающимся под завалами, по покорёженным каркасам зданий, торчащим из руин, как рёбра издохшего зверя. Кое-где ещё сохранились обрывки прежней жизни: обугленная старинная табличка у входа, покосившийся дверной проём без самой двери, ржавая рама детской люльки-робоняни, словно вросшая в запёкшийся асфальт. Никто не задерживался взглядом на подобных надгробьях — задерживаться означало вспоминать и осознавать масштаб случившейся трагедии. Теперь всё это служило одной-единственной цели: ограждением. Рархи не строили новых стен — просто натаскали обломков и укрепили ими естественные провалы, разместив также сигнальную паутину между уцелевшими фрагментами кварталов, обозначив периметр, откуда живым аллурианцам было не выбраться.

Лагерь не имел названия, как было принято у людей, — по крайней мере, никто из пленников его не знал. Между собой, шёпотом, в те редкие моменты, когда надзиратели отвлекались, это место называли просто «загоном» или, кто позлее на язык, «заповедником» — как называют места, где содержат зверьё на потеху или для будущей охоты. Хотя охота — тоже было бы неверным словом для этого места. Дичь, обитающая здесь, была уже поймана и приготовлена под убой. Больше подошло бы слово «ферма» — наверное, как в древности, когда скот выращивали на мясо. Но и это было не так. Рархи не выращивали, а собирали свой скот, будто Жнецы — посевы.

Квир сидел, привалившись спиной к остатку бетонной стены, ощущая её холод даже сквозь свою термостойкую одежду, и смотрел, как по искорёженной улице ползёт сороконожка.

Она была огромной — длиннее человеческого роста, с панцирем, отливающим тускло-серым, и десятками пар лап, двигавшихся волной, столь неприятной, до отвращения неестественной на взгляд человека, что пробирала дрожь. Вдоль всего её брюха тянулись ряды набухших, пульсирующих серо-розовых сосков, из которых сочилась густая, бурая жижа — то самое, чем кормили пленников каждый день, дважды в день, без исключений.

Квин сидела рядом, прижавшись к его плечу, — худая, уже не вздрагивающая от каждого шороха. Её тёмные глаза больше не были постоянно влажными, стали сухими, хотя и отдавали краснотой. Она не смотрела на сороконожку. Она вообще перестала смотреть на что-либо здесь, смирившись с ситуацией. И это наполняло сердце Квира тоской. Тоской по родителям, отцу, маме. Он и она уже приняли тот факт, что их больше нет среди живых, — поняли это ещё тогда, когда смотрели, как горит небо и земля в начале вторжения.

— Опять она, — тихо сказала Квин. — Значит, сейчас будут кормить.

— Не говори так! — перебил он сестрёнку, чувствуя, что если ничего не сказать, то потеряет вскоре и её. И это осознание страшило его больше смерти. Остаться здесь совсем одному.

— Я не хочу больше так, Квир. Я не могу…

— Нет, Квин, ты должна, ты должна держаться, ради меня, ради мамы и папы — не сдавайся! Прошу тебя, — Квир пододвинулся ближе и обнял её, обхватив руками и стиснув словно куклу.

Кормление было тем немногим, что напоминало распорядок в