Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Не в упор — украдкой, исподтишка, и тут же отводили глаза, стоило мне шевельнуться. Парочка за дальним столом, едва я повёл головой, разом уткнулась в свои чашки. Хозяйка, стоило мне поднять руку подозвать её, метнулась через весь зал так, будто я не чаю спросить хотел, а пожаловаться кому повыше. Согнулась в поклоне чуть не до пола.

— Ещё чаю, господин? Свежего? Сию минуту, господин, простите, что не уследила…

Не уследила. За остывшим чайником у гостя, который и сам полчаса сидел в облаках. Половой — крепкий малый, видавший виды, — поднося мне сдачу, держал поднос обеими руками и не поднимал глаз.

Я расплатился, оставил сверху, как принято, и вышел на улицу, хмурясь.

Что-то тут было не так. Я ведь нарочно сделал себя поскромнее. Обычный крепкий служака — так я метил. А вокруг меня вели себя не как с крепким служакой. Вокруг меня вели себя как с тем, перед кем стелются загодя, на всякий случай, чтоб потом не пожалеть.

— Перемудрил, что ли, где-то с уровнем, — пробормотал я себе под нос, переходя дорогу к воротам.

У ворот толпились абитуриенты — десятки, если не сотня. Я встал в хвост толпы, как все, и приготовился ждать: плечом к плечу, потея, пихаясь, переминаясь с ноги на ногу. Слиться. Стать одним из многих.

Не вышло.

Толпа передо мной разошлась сама. Без давки, без окриков — просто люди, едва я подходил, как-то незаметно подавались в сторону, освобождая дорогу, и отводили глаза. Оборванец из дальнего района, жавшийся к воротам, шарахнулся и уступил. Двое разодетых дворянских юнцов, что цедили слова через губу и держались наособицу от всякого сброда, при моём приближении смолкли и тоже расступились — и эти, и тот оборванец, такие разные, повели себя одинаково. Сброд ли, белая ли кость — силу тут чуяли все. И перед силой все одинаково жались к стенке.

А я при этом ещё и шёл не так, как ходят в очереди.

Я заметил это за собой не впервые. Тело Императора досталось мне не пустым — вместе с ростом, с разворотом плеч, с этой громадой костей и мышц мне передалась и привычка их носить. Я не умел горбиться и протискиваться. Я не умел ждать своей очереди, вжав голову. Ноги сами несли меня прямо, спина держалась сама, подбородок сам стоял ровно — походкой того, кто отродясь не уступал дорогу никому и кому уступали все. Я мог сколько угодно мысленно велеть себе быть скромнее — тело знало лучше. Тело было царское и вело себя по-царски, не спрашивая меня.

Так я и прошёл сквозь толпу — насквозь, от хвоста до головы, как нож сквозь подтаявшее масло. Люди расступались впереди и смыкались за спиной, перешёптываясь.

Дошёл до приёмной — низкого строения сразу за воротами, с распахнутой дверью, у которой топтались, ожидая, первые из пришедших. И туда я вошёл так же: разговоры на пороге смолкли, очередь подалась в стороны, кто-то аж прижался к косяку. Никто не возмутился, что я лезу вперёд. Все будто только того и ждали — чтоб я прошёл первым и перестал, наконец, нависать над ними.

Спорить с этим я не стал. Раз уступают — пройду. Я переступил порог и оказался в комнате.

В комнате за низким столом сидел старик.

Сухой, лысоватый, в чёрной форме — по виду из тех, кто своё уже отслужил и доживает на спокойной должности. Сидел, опустив веки, и, кажется, дремал. Принимай тут сопляков с утра до вечера — сам задремлешь.

Когда я вошёл, он приоткрыл один глаз. Лениво, по обязанности. А потом распахнул оба и уставился на меня.

Я видел, как это с ним делается. Как ленивая скука на лице сползает и сменяется сперва недоумением, потом живым, проснувшимся вниманием. Он смотрел на меня снизу вверх и явно прикидывал, кто к нему такой ввалился.

Маску я не снимал — она, как всегда, лежала под рубахой и делала своё дело. Должна была делать. Что старик там чуял своим чутьём, я знать не мог. Но дремать ему расхотелось напрочь — это было видно.

Он откашлялся. Подобрался. Натянул обратно служебное безразличие — не до конца, краем оно всё равно сползало.

— Имя, — сказал он, придвигая к себе лист и обмакивая перо. — Назовись.

И вот тут я запнулся.

Глупо, но запнулся всерьёз. Стою столбом, а сказать-то и нечего.

Имя. За полторы тысячи лет и сорок с лишним жизней через меня прошло столько имён, что я давно перестал считать их за что-то важное. Одно доставалось мне вместе с телом — носи, раз прежний хозяин звался так. Другое лепили родители при рождении, не спрашивая. Я их донашивал, как донашивают чужую одежду с чужого плеча, и ронял без сожаления, едва жизнь подходила к концу. Имя — это бирка. Ярлык, чтоб чужие знали, как тебя окликнуть. Не больше.

И вот стоя перед этим стариком с занесённым пером, я вдруг поймал себя на простой вещи, до которой за два года так и не дошли руки.

У меня же тут нет имени.

Совсем. Никакого. Два года в этом мире — а имени я себе так и не завёл. Незачем было. Хина звала меня по-своему, остальные — «господином», и меня это вполне устраивало. А теперь спросили имя — а его нет. Просто нет.

Ну что ж. Раз нет — выдумаем. Прямо сейчас.

Я на секунду задумался. И, как это часто бывало, мысль сама свернула к иронии. Тело я ношу не своё — оно досталось мне от Императора Человечества, того самого, из моих земных побасенок. Поделился со мной щедро — рост, плечи, эту царскую осанку, перед которой стелется чайная и расступается толпа. Так отчего бы не уважить? Возьму и имя его. Невелика плата за такое тело.

— Неот, — сказал я.

Старик обмакнул перо, вывел.

— Родовое имя?

Тут я почти усмехнулся вслух. Родовое. Какой такой род у горы неизвестно чего, выползшей из дальней дыры. Но раз уж пошла такая игра — раз уж назвался именем Императора, — то и фамилию стоило взять ему под стать. Что-нибудь увесистое, старое, из тех, что носят, не объясняя.

— Сигиллит, — сказал я. — Неот Сигиллит.

Старик вывел и это. Вывел с нажимом, аккуратно — как пишут имя, которое, чует душа, ещё не раз попадётся на глаза.

///

Дальше всё было скучно и быстро.

Экзамены я сдал — а как иначе. Проверяли там немного: сколько в