Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

И картинка сложилась сама, простая как мычание. Стоит здоровенный новичок, силы немерено — об этом гудит вся Академия. А умения откуда? Три занятия деревяшкой по счёту. Отделай такого прилюдно, красиво, по всем правилам искусства — и вот тебе авторитет на годы вперёд, дёшево и сердито. Сильных бить выгодно. Особенно если сильный не умеет драться.

Догадка, не более. В голову к нему я не лазил. Но улыбочка была уж больно разговорчивая.

Не люблю таких. К дуракам, к гордецам, к карьеристам отношусь спокойно — навидался, привык, люди как люди. А вот тех, кто самоутверждается об того, кто ответить не может, — не люблю. Старая зарубка, ещё с первой жизни. За тысячу лет не стёрлась.

— К бою, — скомандовал он.

Я встал в стойку. Первую, ученическую, ту, что нам ставили на разминке.

Ладно, подумал я. Поглядим, какое у тебя искусство.

* * *

Когда сенсей вызвал его, я подумала: вот оно. Сейчас я увижу то, о чём должна буду писать домой.

Соберись, сказала я себе. Смотри внимательно. Запоминай.

Они поклонились друг другу, и я успела заметить, как сенсей улыбается. Нехорошо, не по-учительски. Я видела такие улыбки дома, на чаепитиях со старшими: так улыбается взрослый, который уже всё решил про собеседника, — а собеседник ещё нет.

— Бой!

Сенсей сорвался с места так, что я не увидела первого шага. Только что стоял — и уже там, рядом с новичком, и боккэн идёт сбоку, в полную силу, без учебной скидки. Я выросла среди людей меча. Я знаю, как выглядит удар, которым учат, и как выглядит удар, которым бьют. Это был второй.

Кто-то в строю охнул.

А я подумала — быстро, гадко, по-выученному: покалечит. Сейчас покалечит, при всех, и всё, к чему меня готовили, кончится на третьем занятии, не начавшись. И следом — стыдно признаться — подумалось: что я напишу отцу?

Удар не дошёл.

Я не поняла, как. Не увидела. Боккэн сенсея просто оказался отбит в сторону — коротко, спокойно, как отводят ветку с дороги. Новичок не сдвинулся с места. Стоял в своей ученической стойке, ровно, будто всё ещё ждал начала.

Сенсей ударил снова. Серией — три, четыре, пять, я сбилась: удары сыпались чаще, чем я успевала считать. Сверху, сбоку, в колено, в горло. Так не бьют на показах. Так бьют, когда хотят сломать.

И всё уходило в пустоту.

Он не защищался — вот что было непонятно. Не так, как защищаются: без напряжения, без стойки на отбив, без того короткого сжатия всем телом, которое бывает у каждого, кто принимает удар. Он просто всякий раз оказывался чуть не там, куда били, а его деревяшка — ровно там, где надо. Сдвинется на пол-ладони, на четверть шага — и всё. Будто он этот бой уже видел и теперь лениво пересматривал.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

Потому что поняла, на что это похоже. Один раз в жизни я видела такое — маленькой, дома: старший мастер меча главной ветви разминался с тремя слугами-фехтовальщиками разом. Им было тяжело. Ему было скучно.

Вот это было сейчас. Только тому мастеру — четыре сотни лет.

А этому полагалось быть дикарём с окраин, который три дня как узнал, с какой стороны у меча рукоять.

Улыбка сходила с лица сенсея медленно, удар за ударом. И чем меньше её оставалось, тем злее он бил.

* * *

Скучно мне стало на пятом ударе.

Бил он хорошо, не отнять. Школа за ударами стояла настоящая, многолетняя: связки чистые, переходы грамотные, ноги работают. По здешним меркам — мастер, и не из последних. Лет через двести, если бы тянул лямку и не дурил, вышел бы из него толк.

Но читался он, как букварь.

Каждый удар он готовил лицом. Глаза — туда, куда сейчас пойдёт боккэн. Плечо — за полвдоха до замаха. К пятому удару я уже не следил за его деревяшкой, незачем было: он сам всё рассказывал, заранее и подробно. Бей он хоть вдвое быстрее — не поменялось бы ничего. Телеграф остаётся телеграфом, на какой скорости ни стучи.

И вот что было любопытно: скидок на новичка он не делал. Совсем. Бил в полную силу, в сустав, в горло, на слом. В учебном зале, на третьем занятии, при всём строе. Не успей я — и лежать бы новичку с пробитой головой. Видимо, так и было задумано: не убить, понятно, но уронить — больно и некрасиво. Чтоб запомнили все.

Ну что ж. Урок так урок. Только давать его буду я.

Одно я решил сразу, ещё до того, как сменил стойку: калечить нельзя. Хоть руки и чесались, врать не буду. Но он тут не сам по себе — он преподаватель Академии. За ним должность, а за должностью кто-то, кто его на неё ставил. Покалечь я его — пойдут вопросы, комиссии, разбирательства, и весь мой план тихой учёбы накроется из-за одного дурака с амбициями. Нет уж. Пара оплеух. Обидных, прилюдных, чтобы дошло и до него, и до зрителей. И хватит с него.

Я перестал отступать.

Его боккэн пошёл сверху — я шагнул внутрь удара, под замах, и хлопнул его по пальцам. Несильно. Оплеуха, не удар. Он отдёрнул руку, перехватил, отскочил — быстро, грамотно: школа сработала раньше головы. По глазам было видно — ещё не понял. Решил, случайность.

Я дал ему замахнуться ещё раз. Шагнул внутрь. Хлопнул по тем же пальцам.

Вот теперь понял.

Дальше я просто пошёл вперёд.

Ничего хитрого я не делал. Шаг — и я в его дистанции. Он отбил, отступил. Шаг — я снова в ней. Хлопок по предплечью. По плечу. Плашмя по рёбрам — звонко, на весь зал. Я не бил, я отвешивал оплеухи, размеренно и буднично: за искусство — раз, за горло на третьем занятии — два, за улыбочку — три.

Школа его сыпалась на глазах. Связки ударов рассыпались, ноги стали врать, замах пошёл от злости, а не от головы — а злость в мечах плохой советчик, хуже только страх. Страх подошёл следом.

И тогда он прыгнул в сюнпо.

Воздух хлопнул, сенсей исчез — для всего зала. Сзади-слева, на выдохе, с разворота в шею: красиво, ничего не скажешь, последний козырь, и не из дешёвых. Для здешнего новичка — смерть или позор.

Беда его была в том, что двигался он быстро, а решал —