Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

памяти шарить: где оступился? чем себя выдал? не раскусили ли маску? Перебрал — и не нашёл нитки, за которую бы они меня ухватили. Может, и нет никакой нитки, а может, есть, да я её не вижу. Темно. А в темноте дёргаться — последнее дело.

Был у меня в одной из прошлых жизней знакомый, который любил повторять: делай, что должно, и пусть будет, что будет. Простая присказка, без затей — а вот поди ж ты, накрепко вросла, и я нет-нет да и сверяюсь. Может, оттого и вросла, что простая: умных мыслей я перезабыл вагон, а эта осталась.

Ну так вот, по присказке и прикинем: что я, собственно, должен делать?

Доказывать им, что я хороший? Кто ж докажет такое словами. Пойти потребовать, чтоб отстали? Набить пару морд для острастки? Любая такая выходка их только раззадорит. Сочтут, что зверь всё-таки бешеный, — и возьмутся за меня всерьёз, а тогда уж уходить отсюда придётся с боем. А я не хочу с боем. Мне тут, в общем, нравится. Надумают по-доброму — я обеими руками за, с превеликим моим удовольствием.

Да и на самый худой конец — что мне сделается? Ну, положим, не уживёмся. Решат, что такой, как я, им дороже обходится, чем стою, попробуют прижать, а не выйдет прижать — и убьют. Так ведь это всего лишь смерть — старая моя знакомая, кланялись друг другу не раз. Отправят на новый круг, и поеду. Невелика беда тому, кто этой дорогой хаживал чаще, чем иные на базар.

Стало быть, должен я ровно одно: учиться. Брать всё, что дают, тянуться к тому, чего не дают, — учиться, одним словом, — и не мешать им составлять обо мне мнение. Ну и чай пить. Чай — это важно.

Я приоткрыл глаз. Орудзи дул в свою флейту, прикрыв веки, весь в музыке; Аямэ держала спину прямо и роняла струну за струной, не отставая ни на удар. Хорошо.

Кто-нибудь поглядел бы со стороны и решил: вот развалился барин на пледе, двое перед ним надрываются для услады, а он и в ус не дует. Барин и есть.

А вот и нет.

Эту самую парочку я два часа назад гонял по плацу до седьмого пота. Деревянные мечи, стойки, шаги — всё как полагается. Аямэ к концу занятия руку поднять не могла, Орудзи дышал, как загнанная лошадь, и держался за бок. Так что музыка эта — не угождение господину, а законный роздых после работы. Заслужили мы его поровну: я тем, что учил, они тем, что терпели. Сидим, приходим в себя. Каждый на свой лад — кто чаем, кто струнами, а кто и просто валяется да слушает.

В наставники я к ним попал по-разному.

Девочка из Кучики напросилась сама — после того как я приложил того сенсея с боккэном. Видать, что-то в ней щёлкнуло, когда тот наставник так бесславно сел в лужу: загорелась, пристала — поучите да поучите. Зачем ей эти уроки по правде — бог весть; может, и впрямь к мечу потянуло, может, дом велел держаться ко мне поближе, а урок — повод не хуже прочих. Я не допытывался. Наставить молодёжь на путь истинный мне не в тягость, а что у неё на уме — её забота, не моя.

А вот первую-то скрипку в нашем кружке ведёт не она.

И знаю, знаю, как оно смотрится. Будь у моих мыслей зрители, они бы тут переглянулись и покрутили пальцем у виска. Здоровый малый, в своём уме, при полном наборе мужских интересов — а отдаёт первое место кому? Не тоненькой барышне в дорогом кимоно, что подливает ему чай и роняет стихи, а круглощёкому застенчивому пареньку с флейтой.

А я бы тем зрителям ответил так: вы просто не слышали, как он играет.

Да и года мои уже не те, чтоб выбирать общество по одной смазливости. Это давным-давно я бы и не глянул на свирель, пока рядом девичья улыбка. Молодой был, кровь играла, готов был хоть весь белый свет под себя подмять — какая там музыка. Хотя, честно вспомнить, улыбки те были по большей части так себе: где зуба нет, где двух. Но когда тебе припекает изнутри, ты тех прорех не видишь. Видишь улыбку — и довольно с тебя. Теперь-то меня улыбкой не купишь — а вот хорошей музыкой ещё как.

Покой нарушили, как водится, на самом сладком месте.

Орудзи только-только повёл новую вещь — медленную, светлую, с долгими передышками, — а я только-только устроился её слушать, когда краем глаза поймал движение. По дорожке к нам спешил служка. Из младших, из тех, что прислуживают по хозяйству: серое платье, бритый затылок, глаза в землю. Подошёл, коротко поклонился и передал, не поднимая глаз: гакутё:-сама просит Сигиллита-сан пожаловать к нему. Сейчас же.

Музыка осеклась. Орудзи опустил флейту, Аямэ придержала струны ладонью, и оба уставились на служку, потом на меня. Девочка из Кучики смотрела ровно, без выражения, как её и учили; а вот Орудзи округлил глаза — для него вызов к самому ректору был событием из ряда вон, и он не очень-то умел это прятать.

А я лежал и прикидывал.

Любопытно. Вот что я чувствовал — не тревогу, а самое чистое любопытство. К директору меня за три месяца не звали ни разу; фигура эта далёкая, до студента первого года ему дела не больше, чем мне до муравья под пледом. Если он вдруг вспомнил, что я существую, и зовёт сей же час, в обход всякого расписания, — значит, дело нешуточное. А нешуточные я люблю — особенно те, что сами идут в руки, не спросясь.

Я сел, допил остывший чай одним глотком — не пропадать же добру — и поднялся.

— Развлекайтесь без меня, — сказал я своим музыкантам. — И не вздумайте сыграться лучше, чем при мне. Вернусь — проверю.

Орудзи смущённо хмыкнул, Аямэ чуть склонила голову. Служка уже семенил вперёд, оглядываясь. Я шёл следом, не торопясь: тянуть смысла нет — чем скорее погляжу, что там для меня припасено, тем скорее вернусь к музыке.

За спиной Орудзи снова поднял флейту. Музыка тронулась мне вслед — и оборвалась, едва я вышел за ворота сада.

Дорога к директорскому крылу шла через всю Академию, и я не торопился её одолеть —