Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

всё это шло не от души, душа лишь подавала силу, как воду качают в трубу. А уж во что эта сила обращалась на выходе, какими гранями играла, — всё это решало тело, и решало по своим законам, не по здешним. Так что новостью для меня было одно: что нашёлся наконец человек, способный всё это увидеть извне и не сойти при этом с ума.

Нимая между тем выпрямился, и в глазах у него зажглось что-то живое, молодое, никак не вязавшееся с его тяжёлым, немолодым лицом. Видно было, что мысль о клинке уже захватила его целиком, и он принялся рассуждать вслух, больше для себя, чем для меня.

— Стало быть, и ковать тебе надо не от души, а от тела, — проговорил он, потирая подбородок. — От той, большой силы. Меч из такого вышел бы… — он не договорил, поискал слово и не нашёл, только качнул головой. — Да только вот незадача.

Он умолк и нахмурился, и весь его задор начал медленно гаснуть прямо у меня на глазах.

— Чтобы выковать клинок, мне нужно снять с тебя слепок, — сказал он наконец. — Не такой, как тот, что лежит у меня три месяца, а другой — не с души твоей, а с тела. А я даже не возьму в толк, как к такому подступиться. Душу-то снять я умею, на то и поставлен, а вот чтобы отдельно тело, в обход души… Нет у меня такого ремесла. И в Готэе ни у кого нет, я бы знал.

Он тяжело вздохнул и опустил руку на стол. Огонёк в глазах потух совсем, и передо мной снова сидел просто усталый старик, которому показали небывалое сокровище, а взять его в руки не дали.

Я дал ему немного посидеть с этой досадой, а сам тем временем взвешивал то, что он сказал. Снять отпечаток с одного тела, в обход души, — этого он не умел, и во всём Готэе никто не умел, а вот я умел. Откинувшись на стуле, я поглядел в потолок: во что мне это станет и стоит ли вообще соваться. Дело было не пустяковое: отдать чужому человеку слепок собственного тела — всё равно что отдать кусок самого себя, и кто его знает, что он с этим куском потом сотворит. Но, рассудив трезво, я решил, что игра стоит свеч.

— Способ есть, — сказал я. — У меня.

Нимая повернул ко мне голову и посмотрел долгим, недоверчивым взглядом — так смотрят на мальчишку, который вызвался поучить старого мастера его же делу.

— Очень в этом сомневаюсь, — сказал он ровно.

Я не обиделся. Протянул руку, подобрал со стола свой амулет — тот самый, что снял несколько минут назад, — и показал ему на раскрытой ладони.

— Вот это сделал я сам. Это слепок.

— Слепок твоей души, — перебил он, едва глянув. — Это я и без тебя вижу.

— Это я и без тебя знаю, — отозвался я. — Я не про душу. Я уже делал отпечаток и с тела — не с души, а именно с тела.

Сказал — и на одно короткое мгновение увидел перед собой совсем другое: тонкий шнурок на тонкой детской шее, и на нём такой же отпечаток, только не мой. Один подобный я уже отдал. Но об этом я говорить не стал.

— Видишь ли, — продолжил я, — то, что ты называешь второй силой, моим телом, я и сам в своё время научился собирать в одну точку и оставлять снаружи. И в той точке нет ни капли души — она вся, до последней крупицы, из тела. Так что снять с меня слепок именно тела можно. Не тебе — мне. А уж из готового слепка ты выкуешь что захочешь.

Старик слушал меня, и досады на его лице как не бывало. Он подался вперёд, и тот самый молодой огонь вспыхнул в нём с новой силой.

— И ты можешь такое проделать? Прямо сейчас?

— Не прямо сейчас, — отозвался я. — Но могу.

— Что тебе для этого нужно? — спросил он быстро, и видно было, что мастер в нём уже отбросил всякую осторожность и думает только о клинке. — Говори. Всё достану.

Вот тут бы мне и ответить, что мне нужно, да только я не стал торопиться. Потому что одно дело — показать старику свою силу под надёжным барьером, и совсем другое — собственными руками сделать слепок с собственного тела и отдать его в чужие руки. Слепок-то выйдет покрепче и поопаснее того, что болтался у меня на шее; и прежде чем расставаться с такой вещью, мне хотелось понять, кому я её отдаю.

— Сделать слепок я могу, — сказал я. — Но сперва ответь мне на один вопрос. С чего бы мне тебе доверять?

Нимая чуть приподнял брови, но смолчал, ожидая продолжения.

— Ты для меня — человек с улицы, — продолжил я ровно. — Сегодня вижу тебя в первый раз. Я отдам тебе слепок своего тела, отвернусь, а ты выкуешь из него меч и оставишь себе. Или поднесёшь его кому-нибудь, кому он нужнее. А чтобы я не путался под ногами и не пришёл потом спрашивать, куда подевалось моё, — шепнёшь словечко в Совет сорока шести или этим, из второго отряда. И всё, дальше тебе и пальцем шевелить не придётся: меня сгноят в гнезде личинок или сделают что похуже, а готовый клинок преспокойно останется у тебя. Чисто и удобно. Так с чего мне верить, что ты так не поступишь?

Пока я говорил, благодушие на лице старика медленно сходило на нет. К концу моей речи оно пропало вовсе, а само лицо застыло и сделалось твёрдым, как камень. Я насторожился, готовясь к чему угодно: к гневу, к обиде, к тому, что барьер вокруг нас вспыхнет уже не для защиты. К чему я точно не был готов — так это к тому, что случилось.

Нимая запрокинул голову и оглушительно расхохотался.

Смеялся он от души, гулко, утробно, тряся плечами, будто я отколол лучшую шутку, какую он слышал за последнюю сотню лет. Я сидел и ждал, пока это кончится, и, признаться, чувствовал себя довольно глупо.

Наконец он унялся, утёр выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони и поглядел на меня уже без всякого камня на лице — скорее с весёлым удивлением.

— Ты уж не серчай, — выговорил он, всё ещё отдуваясь. — Просто я тысячу лет не слыхал вопроса глупее и нелепее этого. Понимай ты хоть самую малость в том, как куются мечи, — нипочём бы такого не спросил.

Я