Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

А мысли были несложные. Внезапный зов к самому директору — не та вещь, что падает на студента просто так, от хорошего настроения. Тут и гадать особо не о чем: три месяца меня щупали, мерили, обнюхивали со всех сторон — и вот, видать, домерили. Сегодня мне зажгут свет. Зелёный — учись дальше, живи; красный — извини, парень, не сошлись характерами. Я надеялся на зелёный — и, чего скрывать, не только из-за учёбы. Зелёный свет означал бы, что меня наконец оставят в покое. А по покою я успел соскучиться: когда тебя месяцами разглядывают, как диковину в склянке, это приедается, будь ты хоть трижды терпелив. Я терпелив. Но и я не каменный.

По дороге попадался народ. Студенты — и младшие, из первогодок, и постарше, из выпускных, — завидев меня, сторонились и кивали. И не наспех, а с тем уважением, какое оказывают по своей охоте, а не по приказу. Я кивал в ответ и шёл дальше, не задерживаясь на этом мыслью.

Знали меня тут, похоже, все до единого. Оно и понятно. Дело не в одной силе и не в том, что статью я в здешней толпе торчу, как дуб среди ивняка. Меня видели в работе. Когда я выхожу на площадку — с мечом ли, с кидо ли, а в кидо я за эти месяцы поднялся изрядно, — вокруг сам собой собирается народ. Стоят, смотрят. Кто посмелее, после улучает минутку и просит совета: как держал, как складывал заклятие, отчего у него рассыпается, а у меня нет. Я не жадничал, показывал. Такое запоминается крепче, чем стать: стать дана от рождения, а вот когда на их глазах делаешь трудное легко — это запоминают накрепко.

До крыла оставалось шагов полсотни, когда я её почуял — чужую силу, какой в этих стенах отродясь не водилось.

Учительскую-то силу я за три месяца научился различать с закрытыми глазами: ровная, капля за каплей. А эта была другая — тяжёлая, плотная, сбитая в тугой ком, и чутьё под её весом будто проседало. Любопытно, подумал я. Очень любопытно.

Служка отворил дверь, поклонился и сгинул. Я вошёл.

За директорским столом сидел человек — и это был не директор. Держался прямо, спокойно, тяжёлые руки сложил на столе перед собой. Немолодой и не старый разом: лицо молодое, а глаза — глаза старше всего, что я видел в этом мире. Мы молчали и смотрели один на другого. Он на меня, я на него. Секунду, другую, третью.

Молчать мне надоело первым.

— На директора вы не больно-то похожи, — сказал я.

— Не похож, — согласился он. — И всё же звал тебя именно я. Садись. — Он повёл подбородком на стул напротив. — В ногах правды нет, а у нас с тобой разговор не на минуту.

Я сел. Стул оказался жёсткий, из тех, на каких долго не рассидишься, — должно быть, директор нарочно держал такие для гостей. Устроился как мог и стал ждать. Человек, который не спешит тебя огорошить, обычно знает, зачем позвал; торопить его себе дороже.

— А хозяин кабинета? — спросил я, чтоб не молчать вечно.

— Отпустил на сегодня. — Он чуть повёл рукой, будто директор был сквозняком, который недолго и прикрыть. — Кабинет понадобился.

— И он просто ушёл.

— Просто ушёл.

Я кивнул так, будто это в порядке вещей — отослать директора Академии из собственного кабинета, как мальчишку за водой. Видать, для этого человека оно и впрямь было в порядке вещей. Я отметил и убрал на потом.

— Тогда давайте знакомиться, — предложил я. — А то выходит неловко: вы меня, похоже, знаете, а я вас — впервые вижу.

— Оэцу Нимая, — сказал он. — Имя тебе ничего не скажет.

Не сказало. Память у меня длинная, набита под завязку, — я честно поискал и не нашёл.

— Не скажет, — согласился я. — Простите. Если мы где и встречались, то в одной из жизней, которые я давно сдал в архив.

Уголок рта у него дрогнул. Не улыбка — тень от неё.

— Не встречались. Скажу иначе, так понятнее будет, с кем сидишь. Всякий занпакто в этом городе, у всякого, кто зовётся шинигами, вышел из-под моей руки. Я их кую. Все.

Сказал ровно, будто говорил о починке сапог, — и я поверил сразу, без доказательств.

Про кузнеца у нас рассказывали всякое. Будто все занпакто, сколько их ни есть в Загробье, выкованы одной рукой — есть, мол, единственный мастер, который их и делает, и мастер этот стар, как сам здешний мир, а вниз к людям почти не спускается. Я слушал вполуха, как сказку, какими тешат и пугают новичков. А сказка сидела теперь напротив, за чужим столом.

— Все занпакто? — повторил я. — Серьёзно все?

— Все. А вниз я спускаюсь редко. Незачем: что мне нужно, приносят ко мне. Так что нынешний день — из редких.

— И этот редкий день вы тратите на студента-первогодка. — Я подпёр щёку кулаком. — Польщён. Чем же я такого удостоился?

— Тем, что я не сумел тебя прочесть.

Он сказал это спокойно, без нажима, но я понял: вот оно, ради чего меня и позвали. Всё прочее было подходом — он примеривался, как мастер примеривается к работе, прежде чем взять её в руки.

— Ко мне принесли твой слепок, — продолжал он. — Снимок твоей силы. По нему я и смотрю, какому клинку родиться под какую душу. Снял их за свой век без счёта и привык видеть человека насквозь с одного взгляда: где крепок, где надломлен, на что годен. Любого. Тебя смотрю третий месяц — и до сих пор не разберу, что передо мной.

Я не сразу ответил. Дал словам улечься.

— Допустим, — сказал я наконец. — Только слепка я вроде бы не давал.

— Не давал.

И вот тут стало понятно, к чему были те печати, что я вылавливал по стенам.

— Три месяца, — сказал Нимая, будто прочёл мысль. — По всей Академии, где ты подолгу бываешь. В классах, в спальне, под тем деревом во дворе, где ты любишь сидеть. Тихие, ты их не чуял — они на то и сделаны. Они тебя считали.

— Кое-что я всё же чуял. Не понимал что, но чуял. Списывал на сырость да на дурной сон.

— Спалось тебе хорошо, — ответил он ровно. —