"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— И что ответили?

— Ничего, — сказала она. — Примечания не обсуждают. Их читают.

Она встала и подошла к шкафу.

— Я вам скажу худшее, — сказала она. — Обряд этот у нас любят. Он даёт Гильдии триста рублей в год пошлины и репутацию: раз мы удостоверяем — суд не спорит. Никто, ни один человек за сто лет, не спросил, что именно мы удостоверяем.

— Верещага спросил.

— Верещага, — повторила она. — Я его помню. Он у меня в шестьдесят четвёртом расписывался за учебные книги.

Она достала связку.

— Тут восемнадцать свидетельств за прошлый год, копии для пошлинного счёта, — сказала она. — Их можно смотреть: они податные. Я вам их отложила ещё во вторник.

— Откуда вы знали?

— Оттуда, — сказала Милава Ратмировна, — что вы всегда приходите за податными.

Ремизов ходил вокруг этого четыре дня и не находил, за что взяться.

Бумаги были в порядке. Свидетельства подлинные. Понятые подтверждали, что старики подписывали сами, в сознании, без принуждения. Сиделки подтверждали, что стряпчий читал вслух и говорил громко, потому что все пятеро были туги на ухо.

— Он читал вслух, — сказал Гринька уныло. — Все говорят: читал.

— А слушали?

— Так все ж говорят, что слушали.

— Гринька, — сказал Ремизов. — Ты слушаешь, когда тебе читают вслух казённую бумагу?

Писец открыл рот.

— Я? Нет.

— Отчего?

— Так она ж длинная, — сказал Гринька. — И там сперва пять строк, кто, откуда и по какому уложению, и я на них уже думаю про своё.

Он осёкся.

Ремизов встал.

— Сазонов. Найдите мне сиделку Сушкова.

Стрига, услышав вопрос, впервые за три месяца не приподнялся в кресле.

— Что удостоверяет обряд, — повторил он.

— Да.

— Разум.

— Порфирий Ильич, я спрашиваю иначе. Вы стоите в углу комнаты. Стряпчий читает бумагу. Старик слушает. Потом ему дают перо. В какую минуту вы делаете обряд?

— Когда дают перо, — сказал Стрига. — Обряд показывает состояние в тот час, когда произведён. Стало быть, надо производить как можно ближе к подписи.

— А если старик всё чтение продремал?

Чародей открыл рот.

Он посидел молча — и Ремизов увидел, как у человека на глазах рушится то, чем он девять лет гордился.

— Это... — сказал Стрига. — Это не имеет значения для обряда.

— Не имеет, — согласился Ремизов.

— Обряд ведь про разум, а не про... — Он остановился.

— Не про что?

— Не про внимание, — сказал Стрига очень тихо.

Он сидел, глядя на свои руки.

— Я двадцать один раз это делал, — сказал он. — За девять лет. Двадцать один раз.

— Порфирий Ильич.

— Я подумаю, — сказал чародей и вышел, забыв папку.

Он вернулся за ней через минуту, и Ремизов заметил, что у него дрожат пальцы.

Сиделку звали Пелагея Мироновна, ей было пятьдесят пять лет, и она была понятой.

— Читал, — сказала она. — Громко читал, Евстафий Модестович всегда громко читает.

— Долго?

— Долго. Минут десять.

— А Гаврила Тимофеевич?

— Слушал.

— Как вы поняли, что слушал?

Она задумалась.

— Кивал, — сказала она.

— Всё время?

— Нет, — сказала Пелагея Мироновна. — Он вначале кивал. А потом задремал.

В управе стало очень тихо.

— Задремал, — повторил Ремизов.

— Он всегда дремал, — сказала сиделка. — Ему семьдесят девять, он две минуты не выдерживал. Евстафий Модестович читает, а он то слушает, то отойдёт.

— И потом?

— И потом Евстафий Модестович его окликнул, он проснулся, ему перо дали, он и подписал.

— Он проснулся и подписал.

— Проснулся и подписал, — подтвердила она. — Он всегда так подписывал, ваше высокородие. Он и рецепты так подписывал.

Ремизов сидел, положив руки на стол.

— Пелагея Мироновна. А чародей?

— Чародей в углу стоял.

— Он что-нибудь делал?

— Он в самом конце делал, — сказала сиделка. — Когда уж перо давали. Он тогда подошёл, руку над ним подержал и говорит: в разуме.

Дома Дуняша читала вслух объявление о торгах, водя пальцем, и на слове «недвижимое» застряла.

— Это как?

— Это то, что нельзя унести.

— Дом?

— Дом. Земля. Лабаз.

Она подумала.

— А деньги?

— Деньги движимое.

— Значит, — сказала Дуняша, — дом надёжнее.

Ремизов посмотрел на неё поверх бумаг.

— Отчего?

— Так его же не унесёшь, — объяснила она терпеливо, как объясняют бестолковому. — Деньги украдут и всё. А дом стоит, и все видят, что он стоит, и чей он — тоже видят.

Степанида у печи хмыкнула.

— Ты слышал? — сказала она. — Девять лет.

Ремизов отложил перо.

Он сидел и думал о том, что за два года выучил в этом городе одну вещь и сегодня услышал её от ребёнка: всё, что можно унести, унесут, а останется то, что записано и стоит на виду.

— Дуняша.

— Что?

— Читай дальше. Со слова «недвижимое».

— Вот оно, — сказал Ремизов.

Он расхаживал по управе, и Кулага следил за ним глазами.

— Обряд удостоверяет разум в тот час, когда его производят. Не раньше и не позже. Значит, чародей смотрит на человека в ту минуту, когда тому дают перо.

— И?

— И человек в эту минуту в разуме, — сказал Ремизов. — Он проснулся, ему дали перо, он подписал. Он совершенно в разуме. Он просто не слышал, что читали.

Кулага очень медленно снял очки.

— Стало быть, свидетельство верно.

— Свидетельство верно, — сказал Ремизов. — Всё верно. И бумага верна, и понятые не лгут, и стряпчий читал вслух.

— И суд примет.

— И суд примет, — сказал Ремизов. — Тихомир Спиридонович, тут не подлог. Тут щель между двумя правдами, и в эту щель за полгода ушло сто девяносто четыре тысячи рублей.

Гринька, писавший всё это, поднял голову.

— Ваше высокородие. А ведь Верещага это тоже понял.

— Понял.

— Он поэтому и дописал: «спросить в Гильдии».

— Он поэтому и дописал, — сказал Ремизов. — Он двадцать три раза подержал руку над стариком, сказал «в разуме» и взял двадцать пять рублей. А на двадцать четвёртый задумался, что именно он удостоверяет.

— Второй лист, — сказал Кулага.

— Что?

— «Спросить