"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

у Ланского про второй лист», — процитировал подьячий. — Мы это до сих пор не разобрали, Андрей Ильич. Мы разобрали, отчего он задумался. А про второй лист не разобрали.

Ремизов остановился.

— Духовная Сушкова во скольких листах?

Гринька полез в копию.

— В двух, — сказал он. — Первый лист — кому и что. Второй — подписи, понятые, дата.

— А у остальных четверых?

Писец рылся минут пять.

— Тоже в двух, — сказал он. — У всех в двух.

— А у прочих двадцати шести?

Он рылся ещё дольше.

— В одном, — сказал Гринька медленно. — Ваше высокородие, у прочих в одном. Там всё на одном листе: и кому, и подписи.

Ремизов подошёл к столу и посмотрел на копию.

— Гринька. Отчего бумагу пишут на двух листах?

— Оттого, что на одном не помещается.

— А если помещается?

Писец смотрел на копию.

— Тогда ни отчего, — сказал он.

— Тогда затем, — сказал Ремизов, — что первый лист можно заменить.

Кулага положил трубку.

— Погодите, — сказал он. — Подпись-то на втором.

— На втором.

— Стало быть, старик подписал второй лист. А первый, где «кому и что», он не подписывал вовсе.

— Не подписывал, — сказал Ремизов. — Его подписывать не требуется. По уложению духовная подписывается в конце.

— И понятые тоже на втором.

— И понятые на втором.

Подьячий очень медленно откинулся на спинку.

— Тридцать два года, — сказал он. — Тридцать два года я эти бумаги вижу и ни разу не подумал.

— Никто не подумал, — сказал Ремизов. — Оттого что при живом человеке первый лист незачем менять: он завтра прочтёт и закричит.

— А при умирающем?

— А при умирающем завтра не наступит, — сказал Ремизов.

Гринька сидел с пером в руке и не писал.

— Ваше высокородие, — сказал он. — А доказать это можно?

Ремизов долго молчал.

— Нет, — сказал он. — Оба листа настоящие, чернила одни, бумага одна, писаны одной рукой в один день. Тут нечего доказывать.

— Тогда что мы делаем?

— Мы ищем не подлог, — сказал Ремизов. — Мы ищем первый лист, который выбросили.

— Так его сожгли давно.

— Один сожгли, — сказал Ремизов. — А их пять.

Глава 38

Мещанка Тихонова оказалась единственной удачей за три недели и не удачей вовсе.

Она была глуха, но не дремала. Она попросила прочесть ещё раз. Потом попросила дать ей в руки. Потом отказалась подписывать и велела стряпчему уходить.

Сиделка это помнила и подтвердила.

— Что она сказала?

— Она сказала: «Я не глазами глухая», — передала сиделка. — А он ей: «Марья Афанасьевна, тут всё по вашей воле». А она: «Так дай почитаю».

— И он дал?

— Дал, — сказала сиделка. — Она читала, читала, а потом говорит: «Ступай, батюшка».

— Она сказала, что там было?

— Не сказала. Она вообще мало говорила.

— Она жаловалась кому-нибудь?

— Кому? — удивилась сиделка. — Она одна жила.

— Это ничего, — сказал Кулага.

— Это первый человек, который прочёл первый лист и отказался подписывать.

— И умер через неделю своей смертью, никому ничего не сказав, — сказал подьячий. — Андрей Ильич, вы понимаете, что мы имеем? Мы имеем старуху, которая не захотела подписать бумагу. Это, простите, не преступление, это её право.

Ремизов молчал.

— И у нас нет ни одного первого листа, — продолжал Кулага. — И не будет. Их пять, и они сгорели пять раз в пяти печах.

Ланского вызвали в управу двадцать девятого июля, и он приехал через час, с портфелем и без всякого беспокойства.

— Евстафий Модестович. Отчего духовные Сушкова, Пасынкова, Дроздовой, Ошанина и Кузовлева написаны на двух листах, а прочие двадцать шесть — на одном?

Стряпчий взял копию, посмотрел и вернул.

— Оттого, что имущество большое, — сказал он. — Перечень длинный. На одном не помещается.

— В духовной Сушкова перечень в двенадцать строк.

— В духовной Сушкова, — сказал Ланской, — я оставил внизу первого листа место. Так делают, ваше высокородие. Ежели доверитель передумает и захочет прибавить отказ — вписывают тут же, а не переписывают всю бумагу.

— Он передумывал?

— Нет.

— Тогда место осталось пустым.

— Осталось пустым, — согласился стряпчий. — И потому я его прочертил. Извольте посмотреть: там черта наискось, чтоб не вписали после.

Ремизов посмотрел.

Черта была.

— Вы её сами провели?

— Сам. При понятых.

— Понятые это помнят?

— Спросите, — сказал Ланской. — Я не помню, помнят ли они. Я помню, что провёл, потому что провожу всегда.

Он помолчал.

— Ваше высокородие, позвольте и мне спросить.

— Спрашивайте.

— Вы третью неделю ходите по домам моих доверителей, — сказал стряпчий, и голос у него не изменился ни на волос. — Вы спрашиваете сиделок, кучеров, соседей. Я знаю об этом, потому что мне рассказывают.

— И?

— И я до сих пор не подал жалобы, — сказал Ланской. — Хотя мог бы, и вы это знаете, и наместник знает. Я не подал, потому что уважаю вашу службу.

— А когда подадите?

— Тогда, — сказал стряпчий, — когда вы спросите хоть одного из них не про бумагу, а про меня.

Он подал жалобу через четыре дня.

Формально — на то, что чины Сыскной управы опрашивают участников нотариальных действий, не имея возбуждённого дела о подлоге, чем наносят ущерб деловой чести.

По существу — совершенно справедливо.

Наместник читал долго.

— У вас есть дело о подлоге? — спросил он.

— У меня есть дело об убийстве Верещаги.

— И оно связано с духовными?

— Он дописал в своей книге четыре вопроса про них, — сказал Ремизов. — И был убит через восемь дней после последнего.

— Это связь?

— Это то, что я имею.

Тучков-Заречный положил жалобу.

— Не годится, — сказал он.

— Знаю.

— Андрей Ильич, я вам не откажу. Я вам скажу прямо, чтоб вы после не удивлялись. — Наместник посмотрел на него. — Тут нет преступления.

— Есть.

— Нет, — повторил наместник. — Есть мерзость. Их разные вещи, и вы это знаете лучше меня, вы мне об этом сами два года толкуете. Обряд удостоверяет