"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он побарабанил пальцами.

— Убийство ищите. Убийство — это ваше. А в духовные не лезьте, покуда у вас нет первого листа. И если вы принесёте мне первый лист, я подниму все двадцать шесть остальных и сам поеду в столицу.

Четыре короба нашли в августе, и нашла их Милава Ратмировна.

Она прислала записку в управу — три строки, без подписи, — и Ремизов приехал в тот же час.

Они стояли в дальнем конце хранилища, у стены: четыре деревянных ящика с планками крест-накрест, покрытые пылью в палец.

— По передаточному реестру, — сказала она, — приняты пятьдесят четыре года назад, из городской управы, по ордеру. В описи поступлений строки нет. Мы её вписали вчера.

— Как вы их нашли?

— Никак, — сказала Милава Ратмировна. — Мы восстанавливаем опись по реестру: берём строку и ищем, что ей соответствует. Из шестисот с лишним недостающих мы нашли девяносто четыре. Эти — девяносто пятые.

— Они всё время тут стояли?

— Всё время, — сказала она. — Пятьдесят четыре года, в трёх шагах от прохода. Их никто не прятал, Андрей Ильич. Просто у них не было строки, и оттого их как бы не было.

Ремизов подошёл и положил руку на верхний ящик.

— Открывали?

— Нет. Я вас ждала.

— Отчего?

Милава Ратмировна помолчала.

— Оттого, что если там то, что вы думаете, — сказала она, — то я хочу, чтобы вы это увидели первым, а не узнали из отказа.

В коробах было полтораста дел городской управы за годы до пожара.

Кражи. Потравы. Тяжбы о межах. Дознание о поддельных мерах на Пятницком. Дело о пропаже мещанской дочери, оказавшейся потом в Оверье замужем.

Ничего гильдейского.

Ничего о переносах.

Ремизов разбирал их четыре вечера, и на четвёртый Милава Ратмировна сказала:

— Я думала, вы бросите на втором.

— Я не бросаю на втором.

— Я знаю, — сказала она. — Я это и говорю.

На пятый вечер он нашёл.

Это было не дело, а вложенная в дело записка — четвертушка, подшитая не к месту, между листами дознания о потраве.

«По требованию Гильдии чародейных наук изъяты из настоящего производства листы 14–21 включительно. Взамен оных вложен настоящий лист. Письмоводитель управы Кулага С. Т.».

Ремизов сидел над этой четвертушкой очень долго.

Потом отвёз её на Луговую.

Спиридону Тихоновичу Кулаге шёл девяносто второй год, он уже плохо видел, и записку ему читал сын, громко, наклонившись к правому уху.

Старик выслушал и кивнул.

— Моя рука, — сказал он.

— Спиридон Тихонович. Что было на тех листах?

— Не знаю, — сказал старик. — Я их не читал. Мне велели вынуть с четырнадцатого по двадцать первый и вложить записку. Я вынул и вложил.

— И не посмотрели?

— Мне было двадцать три года, — сказал Спиридон Тихонович. — И я тогда думал, что бумага — это то, что тебе велят подшить.

Он пожевал губами.

— Я потом смотрел, — сказал он. — Через год. Дело потребовали в суд, и я его нёс и по дороге раскрыл.

— И?

— И там всё сходилось, — сказал старик. — Потрава как потрава. Мужики, покос, семь копён. И листов недоставало ровно восемь, и в них, стало быть, была середина.

Он поднял голову, и Ремизов увидел, что старик не мигает.

— А я вам вот что скажу, молодой человек, — проговорил Спиридон Тихонович. — Я эти пятьдесят четыре года иногда об этом думаю. Не про то, что там было.

— А про что?

— Про то, — сказал он, — что дело о потраве. Самое пустое дело во всей управе. И чего-то им понадобилось именно оттуда.

В августе дело встало совсем.

Ремизов сделал то, что делал всегда, когда упирался: перестал искать вперёд и стал искать назад.

Он взялся за последние восемь дней Верещаги.

Одиннадцатого июля тот записал: «Ланской говорит: так заведено. Спросить в Гильдии». Девятнадцатого его нашли в купальне.

Между этими датами он служил как обыкновенно: два обвода, одна печать. Он взял в хранилище три книги под расписку. Он был на Соборной в приёмной дважды. Он получил жалованье.

И он ездил в Оверье.

— В Оверье? — переспросил Ремизов.

— По подорожной, — сказал Гринька. — Пятнадцатого выехал, семнадцатого вернулся. Гильдейская подорожная, казённая, с отметками.

— По какому делу?

Писец полистал.

— По личному, — сказал он. — Тут написано: «отпуск на три дня, по семейным обстоятельствам».

Ремизов поднял голову.

— У него мать в Оверье.

— Мать в Оверье, — подтвердил Кулага.

— Сазонов. Мать вызывали?

— Извещали, — сказал квартальный. — Она приехала на похороны и уехала.

— Вернуть.

Мать Верещаги звали Настасья Кирилловна, ей было пятьдесят четыре года, и она приехала из Оверья через шесть дней.

Она сидела в управе прямая, в чёрном, и разговаривала ровно, как разговаривают люди, у которых слёзы кончились в дороге.

— Приезжал, — сказала она. — В июле. Три дня пробыл.

— О чём говорили?

— О пустом, — сказала она. — Он всё про Стрежень рассказывал.

— Он был весёлый?

Настасья Кирилловна помолчала.

— Он был как перед экзаменом, — сказала она. — Он в детстве такой был перед экзаменами: ходит и молчит, и вдруг заговорит про постороннее.

— Он что-нибудь оставил?

— Оставил, — сказала она.

Ремизов очень медленно выпрямился.

— Что?

— Ларец, — сказала мать. — Он всегда у меня свои бумаги держал. С училища ещё. Он говорил: у тебя в Оверье надёжнее, чем у меня в Стрежне.

— Вы его привезли?

— Нет, — сказала она. — Он дома, под кроватью.

За ларцом поехал Сазонов и вернулся на пятый день.

Ларец был жестяной, чайный, с облезлым цветочком на крышке.

В нём лежали: аттестат об окончании гильдейского училища, три письма от матери, засушенный цветок, восемь рублей серебром и стопка бумаг, перевязанная бечёвкой.

Ремизов развязал бечёвку.

Сверху лежал лист, исписанный мелким торопливым почерком, — и это была не бумага, а рассуждение, черновик, написанный человеком для самого себя.

«Обряд удостоверяет разум в час производства. Производится при подписи. Следовательно, удостоверяется разум при подписи, а не при чтении. Между чтением и подписью проходит время. За это время доверитель может: 1) отвлечься; 2) задремать; 3)