"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

И ниже, другим нажимом:

«Я двадцать три раза удостоверил разум людей, из коих по меньшей мере пятеро не слышали, что подписывают. Это не подлог. Это хуже, ибо неоспоримо».

Ремизов перевернул лист.

На обороте было написано ещё две строки, и по почерку было видно, что писались они позже и с трудом.

«Спрошу в Гильдии. Ежели скажут, что так заведено, — подам в столицу.

Двадцать пять рублей отдам обратно. Все пятьсот семьдесят пять».

Под стопкой лежали копии.

Пять копий духовных — Пасынкова, Дроздовой, Ошанина, Сушкова, Кузовлева, — снятые от руки самим Верещагой, с пометой на каждой: «Списано мною из нотариальной части, лист второй».

И шестая бумага.

Она была не копия.

Это был лист — плотный, гильдейского вида, исписанный рукой стряпчего Ланского, с перечнем в двенадцать строк, и внизу его наискось шла прочерченная черта.

Первый лист духовной купца первой гильдии Гаврилы Тимофеевича Сушкова.

И в этом листе, в двенадцати строках, всё имущество, дома и лабазы отходили Аграфене Гавриловне Сушковой, племяннице, а торговому дому «Ланской и Кубрин» назначалось три тысячи рублей и мебель.

Ремизов сидел над этим листом полчаса и не звал никого.

Потом позвал всех.

— Тихомир Спиридонович. Отчего он у него оказался?

Кулага смотрел на лист.

— Оттого, что стряпчий его не сжёг, — сказал он. — Он его при них же и заменил, а старый сунул в папку. Куда его при понятых денешь?

— А Верещага?

— А Верещага был в той комнате, — сказал подьячий. — И вышел вместе с ним. И, я так думаю, взял.

— Сразу?

— Не сразу, — сказал Кулага. — Сразу он не понял. Он понял в июле, через два месяца, и тогда вспомнил, что видел, как тот лист складывали в папку.

Ремизов положил ладонь на бумагу.

— И поехал в Оверье, — сказал он. — Спрятать.

— И спрятал, — сказал Кулага. — И вернулся, и через два дня пошёл к Ланскому и сказал что-то такое, после чего пришёл в баню сердитый.

Гринька стоял бледный.

— Ваше высокородие, — сказал он. — Так он же его не шантажировал.

— Нет, — сказал Ремизов.

— Он деньги отдать хотел. Все пятьсот семьдесят пять.

— Хотел.

Писец сглотнул.

— Так его за что убили-то?

Ремизов долго не отвечал.

— За то, что он сказал об этом вслух, — сказал он наконец. — Один раз. Тому, кому не следовало.

Он придвинул лампу.

— Считаем. Он вернулся из Оверья семнадцатого. Убит девятнадцатого. Между этим — один день.

— Восемнадцатое, — сказал Гринька.

— Что он делал восемнадцатого?

Писец полез в свою книгу.

— Восемнадцатого он был в приёмной Гильдии, — прочёл он. — С одиннадцати до половины первого. Записан в книге посетителей.

— К кому?

— Не сказано, — сказал Гринька. — В приёмной пишут только, что был.

Ремизов встал.

— Стало быть, он всё-таки спросил, — сказал он. — Он поехал, спрятал лист у матери, вернулся и на другой день пошёл в Гильдию.

— И спросил.

— И спросил, — сказал Ремизов. — А назавтра его убили в купальне.

Кулага очень медленно набил трубку и не зажёг.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Вы отдаёте себе отчёт, что вы сейчас сказали?

— Отдаю.

— Вы сказали, что стряпчий узнал об этом из Гильдии.

— Я сказал, что Верещага восемнадцатого числа был в Гильдии, а девятнадцатого его убили, — сказал Ремизов. — Кто, кому и что говорил, я не знаю.

Он посмотрел на лист с двенадцатью строками, лежавший под лампой.

— И вот теперь, — сказал он, — у меня наконец есть дело о подлоге.

Глава 39

Наместник, увидев лист, не сказал ни слова минуты полторы.

Потом позвонил и велел заложить.

— Куда вы? — спросил Ремизов.

— В нотариальную часть, — сказал Тучков-Заречный. — Сам. При двух чиновниках и при вас. Я хочу увидеть второй лист своими глазами и приложить к нему этот.

Их приложили в тот же день, в присутствии шести человек, и всё сошлось: бумага одна, размер один, чернила одни, рука одна.

Разошлось только одно.

На листе из ларца перечень отходил Аграфене Сушковой.

На листе из нотариальной части — торговому дому.

— Он его не сжёг, — сказал наместник.

— Он его сунул в папку при понятых, — сказал Ремизов. — А после забыл.

— Двадцать лет не забывал, а тут забыл?

— Тут было сто сорок тысяч, — сказал Ремизов. — Я думаю, у него в тот час дрожали руки.

Ланского взяли третьего сентября.

Он не запирался и не удивился — как не удивлялись все, кого Ремизов брал за два года, и он давно перестал этому удивляться сам.

— Я знал, что когда-нибудь, — сказал стряпчий. — Только думал, что не так скоро.

Он сидел ровно, положив руки на колени, и говорил обстоятельно, как привык говорить в судах.

— Пять раз, — сказал он. — Пасынков, Дроздова, Ошанин, Сушков, Кузовлев. Шестая, Тихонова, не вышла: она прочла сама.

— Как вы это делали?

— Просто, — сказал Ланской. — Я составлял две первых страницы. Одну — по их воле, другую — по своей. Читал вслух первую. Они слушали, покуда слушали, и подписывали второй лист, где подписи. Потом я складывал бумагу и уходил, и в конторе менял лист.

— Понятые?

— Понятые расписывались на втором.

— Чародей?

— Чародей удостоверял, что доверитель в разуме. — Стряпчий пожал плечами. — Он и был в разуме, ваше высокородие. Все пятеро были в полном разуме. Я на этом и стоял.

Ремизов помолчал.

— Евстафий Модестович. Вы двадцать лет вели их дела.

— Сорок, — поправил Ланской. — Отцовских — двадцать и своих двадцать.

— И вы объясняли мне, что торговый дом кормит сто сорок человек.

— И это правда.

— И вы в это верите?

Стряпчий впервые задумался всерьёз.

— Верю, — сказал он. — Ваше высокородие, я вам не стану врать, что делал это для людей. Я взял свои два со ста и взял их с удовольствием. Но я и не крал у сирот. Аграфена Гавриловна через год продала бы лабазы за полцены заезжему, и сто сорок человек