"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

год — не заезжему, а соседу, по хорошей цене, — и купила на эти деньги две доходные постройки на Ситной, которые сдавала внаём и вела сама, и вела крепко.

— Ланской был неправ, — сказал Ремизову Кулага, узнав об этом. — Она не села вязать.

— Он был прав в одном, — сказал Ремизов. — Она продала лабазы.

— Так она их продала, потому что не умела ими вести, — сказал подьячий. — А дома вести умеет. Он ей отказал в праве не уметь.

Свидетельство последнего часа Гильдия не отменила.

Она сделала иначе — и, надо отдать ей должное, сделала быстро.

В ноябре вышло циркулярное распоряжение канцелярии магистров: обряд свидетельства последнего часа впредь производится дважды — при начале чтения бумаги и при подписи, — и удостоверяется не только состояние разума, но и то, что между обоими часами доверитель не выходил из сознания.

Стоимость обряда возрастала вдвое.

— Тридцать рублей вместо пятнадцати, — сказала Милава Ратмировна. — Они и тут посчитали.

— Это работает?

— Это работает, — сказала она. — Андрей Ильич, я вам скажу прямо, потому что вы сейчас поморщились. Они сделали правильно и сделали это ради денег, и одно другому не мешает. Пошлина вдвое, а щели больше нет.

Она положила перед ним циркуляр.

Внизу, мелким шрифтом, шло примечание:

«Основанием к настоящему распоряжению послужило представление чародея второй ступени Стриги П. И.».

Ремизов посмотрел на эту строку.

— Он подал?

— Он подал в августе, — сказала Милава Ратмировна. — Через месяц после смерти Верещаги. Он подал то самое, что покойный собирался подавать в понедельник.

— Своими словами?

— Слово в слово, — сказала она. — Он взял черновик из ларца, с вашего разрешения, и переписал, ничего не поправив. И в представлении указал автора.

Она помолчала.

— Ему за это дали первую ступень.

— Стриге?

— Стриге, — сказала Милава Ратмировна. — Вакансия открылась после Верещаги, потому что Верещага её три раза просил и трижды не получил.

Стрига пришёл прощаться в декабре: с первой ступенью его переводили в губернию.

Он был всё такой же аккуратный и всё так же чуть приподнялся в кресле.

— Я хотел вам сказать, — начал он и остановился.

— Говорите.

— Я не рад, — сказал Стрига. — Я девять лет хотел первую ступень. Я её получил за чужую бумагу.

— Вы указали автора.

— Указал, — сказал чародей. — Я всё сделал правильно, ваше высокородие. Я подал представление, я назвал его имя, я не приписал себе ни строки. И меня повысили, а его нет на свете.

Он посмотрел на свои руки.

— Он мне в июле час это объяснял, — сказал Стрига. — Час. А я ему сказал, что он путает.

— Порфирий Ильич.

— Я знаю, что вы скажете, — сказал он. — Что я написал в записке правду и что это моя обязанность. Я это себе говорю с августа, каждый день, и это верно, и это не помогает.

Он встал.

— Я вам одно скажу на прощание, — сказал Стрига. — В нашем деле верят, что обряды старше нас и потому умнее. Я девять лет так думал. — Он взял шапку. — А оказалось, что они просто старые.

Пятьсот семьдесят пять рублей отдали в богадельню.

Их нашли в конторке Верещаги, в узелке, вместе с четырьмястами двенадцатью его собственных, и Ремизов полтора месяца не знал, что с ними делать, потому что по закону они шли матери.

Настасья Кирилловна приехала во второй раз в октябре.

Она выслушала, посмотрела на узелок и сказала:

— Он их отдать хотел?

— Хотел. В богадельню.

— Ну и отдайте.

— Настасья Кирилловна, это ваши деньги.

— Мои четыреста двенадцать, — сказала она. — А те не мои и не его.

Она помолчала.

— Ваше высокородие. Он мне в июле в Оверье три дня рассказывал про Стрежень и ни разу не сказал, что у него беда.

— Он не хотел вас пугать.

— Он не умел говорить про своё, — сказала мать. — Он и в детстве не умел. Он мог час объяснять, отчего в задаче ответ неверный, а сказать, что его обидели, — нет.

Она встала.

— Отдайте в ту богадельню, где старики, — сказала она. — Он про неё говорил.

Предложение из столицы пришло в январе, официальной бумагой.

Отделение по особым розыскам при канцелярии. Двенадцать человек. Сто двадцать рублей жалованья, казённая квартира в четыре комнаты, чин через год.

И отдельным листом — уведомление, что наставление, составленное начальником Сыскной управы города Стрежень, принято к печатанию в казённой типографии и будет разослано по управам числом восемьсот экземпляров.

Ремизов держал эти два листа в руках и не чувствовал ничего похожего на радость.

Он читал их в управе, за своим столом. Гринька в углу переписывал набело раздел одиннадцатый. Кулага у печи делал вид, что дремлет, и по тому, как он не шевелился, было видно, что он не дремлет.

— Тихомир Спиридонович.

— Ну?

— Вы знаете, что тут?

— Знаю, — сказал подьячий, не открывая глаз. — Мне Сазонов сказал, ему из наместничества сказали, а туда пришла копия.

— И что вы думаете?

Кулага открыл глаза.

— Я думаю, что вам надо ехать, — сказал он.

Гринька перестал писать.

— Столица — это столица, — продолжал подьячий. — Двенадцать человек, чин, наставление в печати. И, между прочим, оттуда до магистров ближе, чем отсюда. Вам ведь домой надо, Андрей Ильич.

— Мне домой надо.

— Ну вот.

Ремизов положил бумаги.

— А что вы думаете на самом деле?

Кулага помолчал.

— На самом деле я думаю, — сказал он, — что мне шестьдесят четыре года и что я в жизни не работал так, как последние два.

Он думал две недели.

Он думал об этом на выездах, в пролётке, ночью и за обедом, и все две недели ему казалось, что он взвешивает.

Ответ он написал в конце января, и написал за четверть часа.

«Благодарю за честь. Полагаю необходимым остаться при Сыскной управе города Стрежень до окончания срока по договору с Гильдиею чародейных наук. Наставление к печатанию передаю с готовностью и прошу указать в нём соавтором писца Осташева Григория, коим составлены разделы третий, седьмой и одиннадцатый».

Он перечитал, подписал и отдал Гриньке отнести на