"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Писец прочёл на ходу и вернулся от двери.

— Ваше высокородие.

— Что?

— Тут написано, что я соавтор.

— Написано.

Гринька постоял с бумагой в руках, и лицо у него сделалось такое, что Ремизов отвернулся к окну.

— Неси, — сказал он. — Опоздаешь.

Наместник спросил прямо, и Ремизов ответил не сразу.

— Отчего вы отказались?

— По многим причинам.

— Назовите одну, — сказал Тучков-Заречный. — Настоящую.

Они сидели в его кабинете, вдвоём, вечером, и на столе стояли два стакана чаю, к которым никто не притронулся.

Ремизов помолчал.

— Потому что в Стрежне есть то, чего я не готов лишиться, — сказал он.

Он сказал это и услышал себя со стороны.

Наместник смотрел на него.

— Вы это в первый раз произнесли, — сказал он.

— В первый.

— И что же это?

— Люди, — сказал Ремизов. — Подьячий, которому шестьдесят четыре и который два года не может бросить. Писец, который в двадцать два года пишет разделы наставления лучше меня. Квартальный с нижней стороны. Лекарь, который меня мерит каждый год. Кухарка, которая не ложится, покуда я не приду. Девчонка, которая читает мне вслух объявления о торгах и спорит про недвижимое.

Он остановился.

— И могила на дальнем краю кладбища, — сказал он. — Кондратий Фомич. Если я уеду, к нему через год перестанут ходить.

Наместник взял стакан и поставил обратно.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Вы понимаете, что вы только что описали?

— Понимаю.

— Вы описали дом.

— Я знаю, — сказал Ремизов.

Он сказал это ровно и спокойно, и наместник не стал продолжать, потому что услышал в этом «знаю» то, чего Ремизов не сказал: что он это знает и что ему от этого нехорошо.

Наставление ушло в печать в феврале, в восьмистах экземплярах, и Ремизов держал в руках сверстанный лист с титулом.

«НАСТАВЛЕНИЕ К ПРОИЗВОДСТВУ ДОЗНАНИЙ. Составлено А. И. Ремизовым и Г. О. Осташевым, чинами Сыскной управы города Стрежень».

Гринька смотрел на этот лист третий день и всё не мог перестать.

— Ваше высокородие. Тут «Г. О. Осташевым».

— Тут.

— А почему не «писцом»?

— Потому что тебя со дня на день произведут в помощники, — сказал Ремизов. — Наместник подписал в понедельник.

Писец сел.

— Я не просил, — сказал он.

— Ты и не должен был.

Гринька сидел, держа лист.

— Ваше высокородие, — сказал он наконец. — А если вы уедете?

Ремизов посмотрел на него.

Это был первый раз за два года, когда Гринька спросил об этом вслух.

— Наставление останется, — сказал он.

— Я не про наставление, — сказал Гринька.

В феврале он поехал в Заречье.

Тимофей Карлович сидел у окна. Ему шёл восемьдесят шестой, и за зиму он стал заметно меньше.

— Вы были в столице, — сказал он.

— Был.

— И в хранилище были.

— Был.

Старик кивнул.

— Не рассказывайте, — сказал он. — Мне нельзя слушать, если это про обряд.

— Я не буду рассказывать.

Они посидели.

— Я отказался от столичного места, — сказал Ремизов.

— Отчего?

— Оттого, что в Стрежне у меня есть то, чего я не готов лишиться.

Тимофей Карлович повернул голову.

Он смотрел долго, и в лице у него было то самое, похожее на жалость, что Ремизов уже видел прошлым летом.

— На третий год, — сказал старик. — У меня это было на третий год.

— Что именно?

— Вот это самое, — сказал он. — Слова эти самые. Я их сказал вслух гильдейскому казначею, который предлагал мне место в Оверье, и он их записал в отчёт.

Он усмехнулся.

— Не бойтесь, — сказал он. — Я не к тому, что вы сделали дурно. Вы сделали хорошо. Я к тому, что дальше будет проще.

— Что будет проще?

— Оставаться, — сказал Тимофей Карлович.

Он посмотрел в окно, где по снегу шли двое стариков под руки.

— Первый раз тяжело, — сказал он. — А потом всякий раз чуть легче, и однажды вы заметите, что уже не выбирали.

Уходя, Ремизов задержался в дверях.

— Тимофей Карлович. Один вопрос, и он не про обряд.

— Спрашивайте.

— Вы помните свой последний день?

Старик не пошевелился.

— Там? — сказал он.

— Там.

— Помню, — сказал Тимофей Карлович. — Я помню его лучше, чем всё, что было после. У меня была горячка одиннадцатые сутки, и я лежал в задней комнате, и в окне было дерево, и я его помню лист за листом.

Он повернул голову.

— А вы?

Ремизов открыл рот.

Он собирался ответить сразу — потому что вопрос был простой и потому что он полтора года подряд отвечал на вопросы, не задумываясь.

Он стоял в дверях и молчал.

Он помнил ноябрь. Помнил дело, которое вёл. Помнил, что было холодно и что он ездил на выезд с Пановым — нет, не с Пановым, Панов был раньше. Помнил коридор, длинный, с окнами по левую руку, и что-то в нём стояло, обо что все спотыкались, и он двенадцать лет обходил.

Он не помнил, что это было.

Он не помнил последнего дня.

Он не помнил и предпоследнего, и того, что было до, и, сколько он ни отступал назад, ровным и пустым было всё — до самого того места, где он открыл глаза в круглой комнате с меловым рисунком на полу и девятью чародеями вокруг.

— Не помню, — сказал он.

Тимофей Карлович смотрел на него от окна.

— Садитесь, — сказал он. — И закройте дверь.

Ремизов закрыл дверь и сел.

Старик сидел у окна и очень долго молчал, и Ремизов молчал вместе с ним, потому что понимал: сейчас человек, которому пятьдесят четыре года нельзя было говорить, ищет, что ему можно.

— Я не могу говорить об обряде, — сказал наконец Тимофей Карлович.

— Я знаю.

— И о лице перенесённом.

— Знаю.

— А про память в предмете ничего не сказано, — проговорил старик. — Я это обдумывал сорок лет и полагаю, что не сказано.

Он положил сухие руки на подоконник.

— Слушайте меня внимательно, Андрей Ильич, я скажу один раз и коротко.

— Слушаю.

— Я помню своё последнее там, — сказал Тимофей Карлович. — Каждый час.