"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Зачем?

— Затем, — сказал Ремизов, — что человек, убивший в бане ударом сзади, не идёт после этого домой чай пить. Он что-нибудь делает. Он всегда что-нибудь делает.

В столицу они выехали двадцатого сентября — Ремизов, Гринька и Сазонов, по казённой подорожной, и ехали четверо суток.

Гринька всю дорогу смотрел в окно и молчал, чего с ним не случалось никогда.

— Ты чего?

— Я нигде не был, — сказал писец. — Ваше высокородие, я в Стрежне родился и дальше Заречья не ездил.

Столица оказалась больше Стрежня раз в десять и грязнее раз в двадцать.

Они прожили там девятнадцать дней.

За эти девятнадцать дней они установили, что Ловчинский двадцать второго июля внёс в свой банк восемьсот рублей золотом, чего за одиннадцать лет не делал ни разу; что двадцать третьего он рассчитал прислугу и нанял новую; и что в его квартире, при обыске, произведённом по требованию Пыжова, в чулане нашли трость с окованным набалдашником, у которой набалдашник был счищен и отполирован свежее, чем вся трость.

Штоф после сличения написал, что край подходит.

Этого было мало для суда.

Но на восемнадцатый день писец Ланского, вызванный из Стрежня, показал, что двадцать первого июля, за день до внесения восьмисот рублей, Ловчинский был в конторе на Приказной и разговаривал с хозяином при закрытых дверях, и что после этого разговора Евстафий Модестович впервые за двадцать лет не поехал обедать.

Ланской, которому это предъявили, молчал двое суток.

На третьи он сказал:

— Он мне сказал: дело улажено, чародей не подаст.

— И вы поняли?

— И я понял, — сказал стряпчий. — И я его не спросил.

— Отчего?

Ланской смотрел в стол.

— Оттого, — сказал он, — что если бы спросил, то надо было бы что-нибудь делать.

Пыжов принимал их у себя, в казённой квартире с холодными потолками, и в третий вечер заговорил не о деле.

— Андрей Ильич. Вам никогда не предлагали служить здесь?

— Нет.

— Значит, предложат, — сказал столичный. — Я об этом говорил в двух местах, и в обоих слушали.

Ремизов поставил стакан.

— Что именно вы говорили?

— Правду, — сказал Пыжов. — Что в губернском городе Стрежень второй год служит человек, который раскрыл семь дел, из которых по меньшей мере три в столице раскрывать не умеют.

— И что мне предложат?

— Отделение при канцелярии, — сказал Пыжов. — Двенадцать человек, жалованье сто двадцать, квартира. И, что важнее, ваше наставление напечатают.

— Оно ещё не кончено.

— Оно уже ходит, — сказал столичный. — По спискам. Мне его давали читать в июне, переписанное чужой рукой, без вашего имени. Вы этого не знали?

— Не знал.

— Ну вот, — сказал Пыжов. — А оно ходит.

Он налил себе.

— Подумайте, — сказал он. — Я вас не тороплю, и это не сегодняшний разговор. Но вы поймите одно: в Стрежне вы упрётесь. Вы там уже упёрлись. У вас враг в тайных советниках, наместник, который за вас подписал ложь, и трое подчинённых, готовых лгать. Это не служба, Андрей Ильич. Это семья.

— Вы говорите это как укор?

— Я говорю это как человек, у которого нет ни того, ни другого, — сказал Пыжов. — Я двадцать лет по особым поручениям. У меня в столице две комнаты и никого.

В столице был и второй архив.

Ремизов пошёл туда на пятнадцатый день, вечером, оставив Гриньку писать протоколы, и пошёл по бумаге, выправленной Пыжовым, с формулировкой «по делу о хищении из гильдейских хранилищ».

Формулировка была натяжкой, и оба это знали.

Хранилище было втрое больше стрежневского, и опись в нём велась исправно.

Он нашёл нужное за четыре часа.

«Дело о производстве обряда переноса. Год 1133-й».

Связка была тонкая — двенадцать листов, как и говорил Гурьев про сожжённую. Значит, эта была вторая, столичная, и о ней в Стрежне не знали.

Ремизов сел к столу и стал читать.

Первые восемь листов были расчёты — те же столбцы, что он знал наизусть.

Девятый был перечень участников: девять чародеев первой ступени, поимённо.

Десятый — расход.

Одиннадцатый был исполнительный протокол, и Ремизов прочёл его дважды, а потом ещё раз, очень медленно, водя пальцем по строке, как водила Дуняша.

«Носитель принят от лекаря гильдейского в час, когда отделение сути начиналось и не было завершено. Прежде сего часа перенос неисполним, ибо суть не отделена. По завершении отделения перенос равно неисполним, ибо переносить нечего.

Посему носитель избирается из умирающих, и час его определяется не Гильдиею, а его собственным».

Ремизов сидел над этим листом очень долго.

Потом взял чистую бумагу и переписал абзац слово в слово, потому что выносить было нельзя.

Он переписал, сложил, убрал во внутренний карман и подумал о Тимофее Карловиче.

Вот, значит, как его взяли.

Умирающий лекарь при Гильдии, тридцати одного года. Мор в нижней стороне четвёртый год, и никто ничего не может, и вот человек, который уже уходит, и его берут — потому что взять можно только такого.

Пятьдесят четыре года в чужом мире вместо одного часа в своём.

Ремизов застегнул сюртук и пошёл к выходу, и на лестнице подумал, что надо будет спросить у старика, знал ли он.

А потом подумал, что старик, конечно, знал и что говорить ему об этом нельзя.

О себе он в тот вечер не подумал ни разу.

Глава 40

Ловчинского судили в столице, и суд шёл девять дней.

По убийству чародея второй ступени Верещаги Е. С. — двадцать лет каторги. Улик было четыре: трость с перечищенным набалдашником, восемьсот рублей золотом, внесённые на другой день, разговор с Ланским двадцать первого июля и помета «спросить Л.» на дневной записке.

Он не сознался ни на одном заседании.

На последнем слове он сказал, что подаст в высшую инстанцию, и подал, и через полгода ему отказали.

Ланского судили в Стрежне.

Подлог пяти духовных — восемь лет. Пять духовных признаны недействительными, наследства возвращены законным наследникам, торговый дом «Ланской и Кубрин» описан за долги и в декабре перестал существовать.

Сто сорок человек, кормившихся при нём, разошлись по другим домам за две зимы. Ремизов справлялся об этом дважды и оба раза не стал записывать.

Аграфена Гавриловна Сушкова получила сто сорок тысяч, три дома и лабазы.

Она продала лабазы через