Фантастика 2026-90 - Василий Седой

— Вы совсем не спали? — спрашивает вполне спокойно, усаживаясь напротив и с неприязнью разглядывая тени под его глазами.

— Тут вот ведь какое дело, — бормочет он, — наша жертва не ужинала в Твери.

— Нет? — Анна с трудом возвращается к расследованию, прогоняя из головы всё постороннее. — Но ведь она покидала поезд.

— Так точно, Анна Владимировна.

— И чем же жертва была занята?

— Ни минуты не потратила напрасно. Григорий Сергеевич телефонографировал о том, что на стилете нашли капли крови. Совсем немного, только под микроскопом и обнаружили.

— Кровь на стилете, — Анна снимает платок. — Значит, она использовала не револьвер и не яд.

— Но в поезде других мертвых тел не найдено.

— Подождите, вы хотите сказать, что наша жертва убила кого-то на станции?

— Или?.. — подсказывает Архаров.

— Вы опросили сотрудников буфета и выяснили, что важный господин, замотанный в шарф, к ним не заходил, — медленно говорит она, пытаясь вообразить себя сыщиком.

— Правильно, — соглашается он и замолкает, позволяя ей продолжить.

— У нее было ровно сорок пять минут, — продолжает вслух размышлять Анна. — Значит, это произошло неподалеку.

— Буквально семнадцать минут пешком.

— Семнадцать минут туда, семнадцать минут обратно… и одиннадцать на убийство? Вот это расчет! Кого же зарезала наша жертва?

— Мадам Лили.

— Француженку? Здесь? — удивляется Анна.

Архаров бросает на нее многозначительный взгляд.

— Проститутку? — поправляется она, твердо намеренная не стыдиться подобных вещей. Единственный язык, на котором она намерена и дальше разговаривать с этим человеком, — служебный.

— Берите выше, — усмехается он. — Хозяйку борделя.

Глава 38

Скорый курьерско-почтовый поезд — громкий, лязгающий, неудобный. Из щелей немилосердно дует, пахнет пылью и железом.

Анна взволнована новым поворотом дела, ей обидно, что за ночь Архаров что-то разузнал, а она только спала, и хочется хоть немного наверстать упущенное.

— Но как?.. — она понимает, что ему тоже нужен отдых и обещает себе перестать терзать его вопросами, вот только еще немного. — Как вы выяснили про мадам Лили?

— Поднял с постели тверского полицмейстера. Здесь не так много убийств случается, а у нас было точное время. Вот что произошло: тем вечером в заведение пришел закутанный в шарф господин и заявил, что он прибыл по поручению Розы. Хозяйка приняла его в своем кабинете незамедлительно, господин провел там не более пяти минут, после чего преспокойно ушел, не скрываясь. До утра мадам Лили никто не беспокоил, барышни были только рады тому, что их оставили в покое. Характер у убитой был препоганейший. Ну а обнаружила тело горничная, пришедшая прибраться.

— Как можно зарезать человека насмерть стилетом — тихо, быстро и не забрызгавшись кровью? — задумывается Анна.

— И мне стало любопытно, — одобрительно подхватывает Архаров. — Поэтому мы с полицмейстером подняли с постели патологоанатома.

— Александр Дмитриевич, вы весь город перебудили?

— А они, между прочим, только рады были, я им убийство раскрыл, — вздыхает он. — Это у нас всё только запуталось, а у них — распуталось. Наша жертва убила мадемуазель Лили одним точным ударом в затылочную ямку. Хозяйка сидела за своим столом, гостья стояла. Что это значит, Анна Владимировна?

— Что она знала, как и куда бить?

— И это тоже. И еще: что хозяйка пустила гостью за спину, а значит — не ожидала нападения.

— А вы узнали, кто такая эта Роза? — спрашивает Анна.

— Сразу после морга я отправился в бордель, где, к счастью, никто не спал, — невозмутимо продолжает Архаров. — И вот что смею вам доложить: никогда не видел, чтобы продажные девки так складно держали оборону. Никто ничего не видел, не слышал, не знает. Но вот один старый завсегдатай заверил меня, что никакой Розы в этом заведении отродясь не водилось.

— Может, это шифр такой? — предлагает она. Всего-то и нужно было, что как следует выспаться, и азарт пополам с воображением разыгрывается вовсю. — Александр Дмитриевич, Тверь — это очень удобный город для всяких шпионских дел. Бордель в семнадцати минутах пешего хода от станции, ты приходишь, говоришь, что от Розы, оставляешь посылочку или сообщение, а другой пассажир забирает…

Он смеется — тихо и мягко, почти неслышно в грохоте и лязге, и Анне становится жаль, что поезд украл у нее этот смех.

— И всё же… — его скулы тут же сводит от сдерживаемого зевка, — из борделя я отправился прямиком к священнику. Но меня оправдывает то, что уже наступило утро и батюшка изволил бодрствовать.

Анна пытается понять причины для такого визита и не может:

— Вы вдруг решили покаяться?

— Чтобы хорошенько покаяться, надо как следует нагрешить, — глаза у него совсем слипаются, и она тут же заверяет себя, что больше не задаст ни одного вопроса. Пусть человек спит себе, до Петербурга всё одно спешить некуда. Однако Архаров мужественно продолжает: — А я, как вы верно заметили, в аскезе… Но вот вопрос: кто по грешникам самый главный?

— Вы отправились к священнику, чтобы расспросить его о мадам Лили? — не верит своим ушам Анна, тут же забывая о своих добрых намерениях отстать от Архарова.

— И вот что интересно, — он укладывается головой на саквояж, вытягивает на лавке ноги, укрывается шинелью и окончательно закрывает глаза, — Розами в этом богоспасаемом городе называют девочек-младенцев, которых подкидывают к порогу церкви… Итого священник припомнил семь подкидышей, которым ныне исполнилось от семи до двадцати семи лет.

— В том смысле, что барышни мадам Лили свой приплод на паперть сносят?..

— И вот мы до обеда пытались вспомнить судьбу каждой Розы…

— Вспомнили?

Архаров не отвечает, дышит тихо и ровно, только ресницы дрожат. Анна разглядывает его внимательно, но нет такой отвертки, которая помогла бы разобрать сию диковинку на детали и изучить каждый винтик. Ясно одно: что-то сбоит внутри человека, что-то вызывает непримиримые противоречия.

Анна бездумно отворачивается к окну, там летят березы, тянутся заснеженные бескрайние поля — не различишь, где заканчивается земля и начинается затянутое облаками небо. Зима.

Падшие женщины, называющие своих дочерей Розами… а мальчиков как именовали?

Возможно, что и мадам Лили когда-то отнесла спеленутый живой сверток к церкви… Понятно, почему девицы хором молчали: каждая защищала свое.

Анна вдруг с ужасом вспоминает, как сама была близка к этой пропасти, — тогда, после возвращения с каторги, ей всё равно было, в какую яму падать. Сейчас та Анна не кажется ей даже человеком — загнанным зверем, потерявшим разум и готовым наброситься на каждого, кто подойдет близко…

Она и теперь не совсем настоящий человек — желаний никаких, глаза мертвые, но всё же, всё же…

Всё же