Фантастика 2026-90 - Василий Седой

дал исчерпывающий ответ, то ли ждет наводящих вопросов. Ведет себя как на допросе, досадует она, всё из него надо клещами вытаскивать. Неуместная, ненужная, бесполезная гордость душит, холод не отпускает. Да что же это такое, всяко плохо выходит.

— Никак не получается у меня быть равнодушной, — признает она зло. — Всё кажется, будто я обеими ногами завязла в болоте, а оно держит, не отпускает. Ну что мне, умолять вас поделиться подробностями?

— Избавьте, — быстро отказывается Архаров. — Да нет тут особых подробностей, Анна Владимировна. В ту весну, когда вы ждали суда, отец приезжал в Петербург по каким-то своим делам. И уже понятно было, что ничего хорошего вам не светит, только дорога в один конец… Словом, очень вовремя он пожаловался на станции в Карцевом море, которые некому обслуживать и не на что оснащать. Мол, построили, а толку? Остальное вы знаете по той служебной переписке, которая случайно вам в руки попала.

— Случайно ли?

— Помилуйте, Анна Владимировна, уж смерть вашего шифровальщика я никак не мог предугадать!

Она пьет густой кисель, кислота клюквы оседает на губах. Уговаривает себя: последний шажок. Ты уже так далеко прошла, еще немного осталось.

— Александр Дмитриевич, как так вышло, что вы сговорились с моим отцом?

— Очень просто, — он отчего-то тревожится, болезненно хмурится. — Я приехал к Владимиру Петровичу, изложил свои соображения, сказал, что понадобятся его деньги, его влияние на оснащение станций… Он выслушал молча, не перебивая, а потом пообещал, что всё сделает. Вот так и сговорились.

— Зачем же так утруждаться было, — в сердцах бросает она и понимает, что взяла неверный тон, да свернуть с него не может.

— Кажется, я вам уже говорил…

— Что считали меня другом? Друзьям, Александр Дмитриевич, не лгут.

— Вы ведь что предлагаете мне, Анна Владимировна, — вот теперь он действительно зол, она ощущает это всей кожей, — отказаться от всех своих принципов, от себя самого — ради девицы, которая людей для потехи грабила? Откуда такие требования?

— Я предлагаю вам не лицемерить! — яростно шепчет она. — Не были мы с вами друзьями, Александр Дмитриевич! Преступник и сыскарь под прикрытием, вот и вся история.

— Как всё просто, — Архаров поднимает руки, объявляя поражение.

Анна выдыхает. Цепляет селедку на вилку. Бросает ее на тарелку.

— Вы считаете меня неблагодарной? — спрашивает она, всё еще балансируя между обидой и чем-то другим, без названия.

— Я считаю, что вы очень устали, — меланхолично откликается он.

Она принимает это предложение о передышке, и остаток обеда проходит в обрывках фраз о текущем расследовании и московских нравах.

***

Анне маетно, она двигается и что-то говорит, а на душе кошки скребут. Наблюдая за тем, как Архаров лично — не зря брат Арсений Дмитриевич осуждает его за неуемность — показывает портрет бородача железнодорожным служащим, она анализирует всё, что они наговорили друг другу в трактире.

Обманывает он ее теперь? Не похоже.

Обманывается сам? Тоже не складывается. Архаров — прагматик, не склонный к сантиментам. Вся его жизнь подчинена службе. Юная Аня стала камешком на мощеной дороге, о который он по неопытности споткнулся. Так старался стать Сашей Басковым, что невольно, немного, сроднился с фальшивой личиной.

Анна разбирается теперь в заблуждениях. Она ведь была совершенно уверена, что Раевский любил ее, — а тот ни капельки.

Какая же заноза и свербит, и царапает?

Она прокручивает и прокручивает в голове сцену за обедом, пока наконец не ловит в глубинах своих запутанных чувств и сомнений тот самый резонатор, который выводит из строя все архаровские аргументы. Ее ломает его непоследовательность. Если он сыскарь — пусть будет им до конца, без этих полутонов, без этого «считал вас другом». Подобные признания хуже откровенной враждебности, потому что они делают ее обиду настоящей, а его роль двусмысленной.

А она так нуждается в простоте. В правилах, которые помогут не ошибиться. В алгоритмах, которые позволят не блуждать в темноте.

Анна может себе признаться: она слишком легко плодит и множит ошибки, чтобы двигаться вперед наощупь. Ей нужен надежный посох.

***

Арсений Дмитриевич Архаров покупает два билета до Твери первым классом. Соседние купе. Анна крутит в руках прямоугольник картона и готова смеяться над нежданными четырьмя часами незаслуженного комфорта. Что сказал бы дежурный Сёма, а уж что бы сказал Петя!

Она почти боится саму себя, потому что ощущает: все пружины закрутились до предела. Вот-вот лопнут.

Человек Арсения Дмитриевича передает им багаж — сложно не заметить, что куцый архаровский саквояж изрядно разбух. Должно быть, заботливый братец успел напихать гостинцев.

Анна проходит в купе, чтобы с наслаждением остаться наконец одной. Целый день с Архаровым — слишком тяжелое испытание для нервов. Снимает верхнюю одежду, долгие несколько минут внимательно разглядывает «Гигиею», прежде чем умыться. Люди, лица — целая круговерть. Как стекляшки в калейдоскопе, мельтешат узоры.

Она сбрасывает сапоги, ложится на диван, укрывается по уши пальто, сворачивается клубочком. Поезд еще стоит, слышно, как за стеной громкоголосый господин отчитывает то ли ребенка, то ли слугу. На перроне торговки наперебой предлагают горячие пироги. Гудит паровоз.

Вот бы уехать далеко-далеко, да некуда. На севере ей не понравилось, на юге где-то резвится Раевский, а у нее нет даже сил, чтобы пожелать ему провалиться сквозь землю.

Еще один паровозный тоскливый рев — и поезд трогается со станции. Анну укачивает, она наполовину спит, наполовину бодрствует. На границе теней и желтых вспышек заоконных фонарей неуютно.

Даже у двуличного нелогичного Архарова есть семья, которая по нему скучает и его любит. Вон брат Сеня бросился помогать не раздумывая.

Но Архаров и не грабил сейфы, не позорил фамилию, не отбывал каторгу. Всего лишь выбрал уголовный сыск — и, кажется, не жалеет. Семья волнуется за него и не одобряет такой выбор, но наверняка им гордится.

«Неужели тебе всё еще хочется быть любимой, Аня?» — спрашивает она себя. Она гордячка, а отец — упрямец, сказал секретарь Зорин. И никто не делает первого шага. Ожидал ли отец, что Анна постучит в его дом после каторги?.. Был ли оскорблен тем, что она выбрала казенное общежитие?

Чей-то смех нарушает тишину… Да ведь это ее собственный. Приступ истерии, вот что это такое.

Тихий стук. Мерещится?

— Войдите! — не двигаясь, кричит она. Кто угодно, лишь бы не сойти окончательно с ума.

— Анна Владимировна… Простите, — Архарова почти не видно в тенях, черный сюртук сливается с поздним вечером, а фонари остались позади. — Вы не вставайте, я только яблок оставлю, Арсений положил.

Она закрывает глаза, погружаясь в шорохи.

— Александр Дмитриевич, а как зовут других ваших