Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— Чего⁈

— Не обращай… как это… внимания, йа! — вмешивается в разговор незнакомая девушка: — я немного понимаю по-русски. Просто мы с Лиля любить сказала? Поведала? О! Говорила! Любить говорила на дойч.

— О! Катарина! — откуда-то появляется Арина Железнова: — и ты тут! Какой мир маленький…

— Я одна тут ничего не понимаю? — говорит Каримова и понимает что звучит жалобно. Арина Железнова бросает на нее снисходительный взгляд.

— Это Катарина Штафф, — говорит она: — из ГДР. Между прочим, десятая ракетка мира по рейтингу Эй-ти-пи, вот! И подруга нашей Лильки, потому как Лилька ее в Ташкенте на грунте выиграла влегкую. Босиком.

— Эта Бергштейн вообще хоть что-то не умеет делать?

— Убираться она не умеет. И готовить. И серьезной быть.

— Ich kenne einen wunderschönen Ort! Los geht's! Schnell! — машет рукой Катарина, потом сбивается и продолжает на ломаном русском: — за мной! Ich lade euch alle ein! (Я всех угощаю! (нем.))

— Уж извините, — говорит Каримова: — но слово «шнелль» я точно понимаю. И «хенде хох» тоже!

— Йа! — закатывает глаза Катарина: — Гитлер капут!

— Точно! Гитлер капут! — подхватывает Лиля и эти двое хохочут. Гульнара прижимает ладонь ко лбу.

— Боже как стыдно-то, — говорит она, понимая, что международного скандала не избежать.

— Тоже стыдно. — кивает Катарина: — перед Polen und die Tschechoslowakei… как это по-русски? Извините за вторжение? Йа, очень стыдно… больше так не будем.

— Она всех угощает! — переводит Лиля. — пошли за ней! Она говорит, что местечко одно тут знает, но какое именно я не поняла…

— Нам бы Синицыну сейчас сюда, она бы срифмовала что-нибудь со словом «бордель». — добавляет Арина: — веди нас, Сусанин-герой!

— Nein! Nicht Susanin! — перекрещивает руки Катарина: — за мной!

Катарина привела их в кафе за углом от площади. Не то чтобы привела — скорее увлекла за собой широким жестом, от которого прохожие шарахались. Для десятой ракетки мира она двигалась удивительно размашисто, будто ей тесно в собственном теле, и на узких пражских улочках ей было тесно тоже.

Кафе называлось «U Černého vola» — «У Чёрного вола». Низкие потолки, длинные деревянные столы, скамьи вдоль стен. Пахло табаком и хмелем. На стене висела голова кабана со стеклянными глазами и меланхоличным выражением морды, будто кабан видел в этом заведении такое, о чём предпочитал не вспоминать.

Катарина что-то сказала бармену по-немецки. Бармен ответил по-чешски. Они поговорили минуту, не понимая друг друга, но каким-то образом договорились. На столе появились шесть кружек тёмного пива — тяжёлых, запотевших, с шапками пены.

— Trinkt! — скомандовала Катарина. (Пейте! (нем.))

— Она говорит — пейте, — перевела Лиля. — Говорит, пейте и дьявол вас доведет до конца, йо-хо-хо и бутылка рома!

— Бергштейн, я не глухая, «тринкт» даже я понимаю, «шнеля», «хонде хох» и «тринкт» — сказала Каримова, расширяя свой немецко-русский, но кружку взяла.

Арина Железнова обхватила свою кружку обеими руками, как сокровище. Понюхала. Сделала глоток. Глаза у неё стали большие и круглые.

— Горькое, — сказала она.

— Это пиво, Арина, оно и должно быть горькое, — Каримова отпила из своей кружки. Помолчала. Отпила ещё. — Неплохое.

— Неплохое⁈ Das ist das beste Bier der Welt! — возмутилась Катарина. — Tschechisches Bier! Хороший! Самый хороший! Aber nichts ist besser als deutsches Bier! Es gibt kein besseres Bier als deutsches!

— Это смотря с какой точки зрения…

— In jeder Hinsicht! Bayerisches Bier ist das beste!

— Да я же с тобой не спорю! Я вообще лимонад больше люблю…

— Gotteslästerer!

— Сама такая! — эти двое полностью игнорировали языковой барьер и болтали как лучшие подружки, которые встретились впервые за несколько лет.

Лиля сияла. Она сидела между Катариной и Ариной, болтала ногами — до пола не доставала — и переключалась между русским и немецким с такой скоростью, что иногда начинала фразу на одном языке, заканчивала на другом, а в середину вставляла чешское слово, подхваченное на площади.

Каримова пила пиво и наблюдала. Со стороны это выглядело как катастрофа с хорошим настроением. Маленькая либеро, ни слова не понимающая по-чешски, за три часа в чужом городе умудрилась устроиться продавцом трдельников, спеть народную песню у фонтана, встретить подругу из ГДР и привести всех в бар.

Каримова допила пиво. Поставила кружку на стол. Посмотрела на свои руки.

Она подумала, что в Ташкенте за такое отправили бы на ковёр к партийному руководству, а может и дальше. Потом подумала, что в Ташкенте у неё никогда не было такого вечера. Потом перестала думать и подвинула кружку к Катарине.

— Ещё, — сказала она.

Катарина не поняла слова, но поняла жест.

— Ja! Natürlich! (Да! Конечно! (нем.)) — она хлопнула ладонью по столу и замахала бармену.

В этот момент дверь кафе распахнулась и на пороге появилась Маша Волокитина. За ней — Алёна Маслова в фартуке с надписью «Trdelník Praha», в волосах мука, на щеке — полоса корицы. За Масловой — Саша Изьюрева, которая выглядела так, будто только что проснулась. Возможно, так и было.

— Вот вы где! — выдохнула Маша. — Я вас по всей площади… — она осеклась, увидев кружки на столе. — Вы что, пиво пьёте⁈

— Маш, садись, — сказала Каримова. И в этом «садись» не было ни приказа, ни издёвки. Просто приглашение.

Маша застыла в дверях. За её спиной Маслова уже протискивалась к столу, а Изьюрева с сонным любопытством изучала кабанью голову на стене.

— У нас послезавтра матч, — сказала Маша.

— Я помню, — кивнула Каримова.

— И мы в чужой стране.

— Тоже помню.

— И в гостинице сидит человек из КГБ.

— Помню, Волокитина. Садись.

Маша села. Скамья скрипнула. Она положила ладони