Приграничье 1-13 - Павел Николаевич Корнев

Подстрелили, суки. Но кто?

Впрочем, неважно. Важно другое — если останусь лежать за бордюром, обойдут и прикончат с безопасного расстояния.

Сам бы так поступил. И, значит, надо уносить отсюда ноги.

Вытащив из аптечки шприц с обезболивающим, я воткнул иглу неподалеку от раны и до упора утопил поршень. А потом какое-то время просто глотал падавшие на разгоряченное лицо снежинки, дожидаясь, пока утихнет пульсирующая в боку боль.

И боль утихла. А вот кровь горячей струйкой так и продолжила бежать по коже, пропитывая футболку и джинсы, и пришлось запихнуть под одежду индивидуальный пакет.

Чтоб вас всех!

Выругавшись, я приподнял голову, огляделся и понял, что ситуация даже хуже, чем представлялось поначалу.

Побегу к выходу из свертка — словлю пулю. Останусь лежать, исход будет ровно тем же самым. Либо подстрелят, либо от кровопотери загнусь.

И что остается? Хоть что-то да остается ведь?

Остается — ага…

Спасший меня бордюр особых возможностей для маневра не оставлял. С одной стороны памятника он резко обрывался уже метрах в десяти; в противоположном направлении хоть и тянулся дальше, но там его высота постепенно шла на убыль, и под конец пришлось бы пробираться ползком.

Ладно, снегопад усиливается — может, и получится незамеченным из зоны обстрела выбраться.

Осторожно перевалившись на живот, я не без труда поднялся на четвереньки, подтянул к себе дробовик и немедленно уткнулся лбом в снег, когда с новой силой вгрызлась в потроха колючая боль. Судорожно всхлипнул, через силу переставил одну руку, затем другую и понемногу, потихоньку начал под прикрытием бордюра перебираться к видневшимся неподалеку трамвайным вагонам.

Оставляя за собой кровавый след, я кое-как преодолел метров тридцать, дальше пришлось лечь на мокрый снег и ползти. И сразу стало темно. Темно, темно, темно — лишь ослепительные лучи прожекторов вспыхивали синхронно с рвавшей бок болью.

Темень — холод — забытье. Свет — боль — забытье.

И так по кругу, постепенно сливаясь в мельтешение стробоскопа.

Спас набившийся под штормовку снег. Его стылая сырость прочистила сознание и прогнала обморок. Стиснув зубы, я прополз еще метров пятнадцать, потом поднялся на ноги и побрел к трамваю.

Тут недалеко, совсем немного осталось…

Черт, двери с другой стороны!

Бежать, бежать…

Не удержавшись, я со всего маху грохнулся на ступени, задохнулся из-за вновь воткнувшегося в бок раскаленного штыря и сполз на землю. Охнул, собрался с силами и забрался в вагон, кляня себя последними словами за то, что сглупил и отказался от предложенного бронежилета.

Но кто ж знал?!

Скорчившись в проходе меж сидений, я стянул со спины простреленный в двух местах рюкзачок, но, к счастью, верхнее отделение не пострадало, и два пузырька с компонентами "Небесного исцеления" оказались невредимыми. Зубами надорвав упаковку одноразового шприца и воткнув иглу в резиновую крышку первой бутылочки, мне удалось легко вытянуть из нее бесцветный препарат, а вот содержимое второго бутылька было куда более вязким, и оттягивать поршень пришлось зубами.

В итоге шприц стал двухцветным: с одного конца прозрачно-ледяным, с другого — иссиня-черным. Я потряс рукой, и постепенно его содержимое смешалось, приобретя небесно-синий оттенок, а пластик под пальцами покрылся изморозью.

Вот оно — мое спасение. Но спасение ли?

Не забыв закусить сложенный на два раза ремень рюкзака, я прямо через футболку воткнул иглу в бок, вдавил поршень и…

… холод, холод, холод…

Холод погасил боль, остудил кровь, прочистил сознание. А еще вдруг воскресил полузабытое воспоминание о том, как однажды в свою бытность патрульным я уже сидел на заметенном снегом полу, подсчитывал, сколько осталось патронов, и надеялся на чудо. Точнее, на заместителя командира нашего отряда по прозвищу Крест. И Крест не подвел: выбрался из осажденного дома и меньше чем за час добыл восемь скальпов, в одиночку перебив всю банду. Ну чем не чудо?

Стоп! К чему это я?

Он — здесь?! Ну уж нет! Пусть Крест и переметнулся к горожанам, но стрелял точно не он по той простой причине, что в этом случае я бы уже остывал на площади…

Остывал — да…

И тут с новой силой навалился холод. Меня скрутила жестокая судорога, бок запульсировал, и сочившаяся из раны кровь неожиданно забила упругими ритмичными толчками. И чем дальше, тем хуже…

Подставленная к ране упаковка индивидуального пакета успела наполниться почти наполовину, когда вытолкнутая из раны деформированная пуля с тихим всплеском исчезла в темно-красной жидкости. И сразу стихли судороги.

Рана начала стремительно затягиваться, и вскоре от уродливой дыры осталось лишь пятно бледно-розовой, гладкой-гладкой на ощупь кожи. Накатила слабость; я откинулся на ближайшее сиденье и выплюнул изжеванный ремень рюкзака. Стараясь не расплескать набранную в пакетик кровь, перевалился на колени, выглянул в окно и в некоторой оторопи оглядел ставший двухцветным мир.

Везде лишь синее и белое. А еще — белое, переходящее в синее, и наоборот. Но и только.

На миг в пелене валившего с неба снега мелькнул темный силуэт стрелка, а потом глаза наполнились слезами, и белое вновь смешалось с синим.

Черт! Близко, слишком близко.

Хотя идет по следам, а значит, — шансы есть.

Я лихорадочно огляделся, сразу понял, что устраивать засаду в вагоне чистое самоубийство, а снегопад не способен укрыть на дистанции уверенного выстрела из дробовика, и начал лихорадочно собирать вещи.

Простреленный рюкзак, обрез, пакет с темно-синей кровью…

Бок заморозило, боль стихла, но голова до сих пор шла кругом и, поскользнувшись на обледенелых ступенях, я едва не полетел на асфальт. С трудом устоял на ногах и побежал к вокзалу, надеясь, что трамвай укроет меня от преследователя.

И, как ни сложно было заставлять себя сделать каждый следующий шаг, про наполненную кровью упаковку индивидуального пакета я не забывал, и за мной тянулась явственно различимая цепочка капель.

Синее на белом, кровь на снегу.

Заподозрит неладное стрелок? А с чего бы?

Вот бежит подранок, бежит — шкуру спасает. Ну как тут азарту не поддаться?

А мне только того и надо.

И, оставляя за собой неровные следы и яркие точки кровавых отметин, я продолжил выматывающий забег. Легкие разрывались от нехватки кислорода, по лицу градом катил пот, колени подгибались. Но бежал. А какие варианты? Или переставлять ноги, или сдохнуть.

Когда поднялся на крыльцо вокзала, краски потускнели, синий цвет сменился серостью, и хотелось лишь одного — повалиться прямо на пол и отдышаться.

Хорошо бы, конечно, но нельзя. Преследователь на пятки наступает; каждая