Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

Но гребцы не собирались ему отвечать. Леонуса ненавидели все.

– Ах вы бесполезные мешки с дерьмом! А ну, давайте отвечайте, или я протяну под килем всех до последнего! Эй, парень! – крикнул он юноше, которому досталось его прежнее место помощника надсмотрщика. – Давай-ка, не жалей стропы! Ну же!

Парень колебался.

– Бей, говорю тебе!

Парень хлобыстнул стропой по голым спинам сидевших в одном из нижних рядов. Раздались крики боли. «Перестарался», – подумал Гэвин; однако удар был все же не настолько сильным, как хотелось бы Леонусу.

– Победа или смерть! – выкрикнул Леонус.

– Греби в ад! – нестройно отозвались рабы.

– Рук не жалей!

– Греби в ад!

– Темный Джек будет рад! – надрывался Леонус.

– Греби в ад!

– Туда и назад!

Барабаны подхватили их темп, и Леонус скрылся на следующей гребной палубе.

– Сдается мне, не выйти мне живым из этой заварушки, – проворчал Девятый.

– Ты каждый раз так говоришь, Чесучка.

– Этот раз особенный. Я чувствую.

Как всегда, после того как несколько дюжин человек, обливаясь потом, взялись за работу, в тесных пределах гребной палубы очень быстро стало жарко. Снаружи стоял тихий солнечный день. Дорога к смерти будет недолгой и гладкой.

Барабаны выстукивали равномерный ритм. Гэвин все греб, и греб, и греб… Двадцать минут. Парнишка обошел ряды, раздавая воду. По крайней мере, он не пытался разбить им губы своей кружкой на длинной ручке – хотя это все равно случалось.

Тридцать минут… Наконец Леонус просунул свою уродливую башку в верхний люк:

– Барабаны, корсо!

Барабанщики ускорились, и Гэвин с удовольствием подхватил заданный темп. С удовольствием! Удивительно, да? Была какая-то странная свобода в том, чтобы не принимать никаких решений. Грести, когда скажут; отдыхать, когда скажут; есть, когда скажут. Избегать стропы. Лакомиться двойной порцией крепкого.

«Что я буду делать, даже если освобожусь, а, Каррис? Извлекать я больше не могу. Будешь ли ты любить меня по-прежнему, когда узнаешь, насколько я изменился?»

Он представлял себе взгляды людей, жалость в их глазах. Его почитали, любили и боялись во всех уголках Семи Сатрапий, однако его власть всегда основывалась на способности извлекать. Он умел это делать настолько лучше других, это давалось ему настолько легко, что он перестал быть кем-либо еще. Он больше не был человеком – он был цветомагом. Невозможно было помыслить о Гэвине иначе, чем как о Призме: лучшем среди извлекателей. Лучшем не только сейчас, но, возможно, и за сотню последних лет.

«А без этого… кто я такой? Что я такое? Самовлюбленный символический правитель, каждый год ритуально убивающий сотни извлекателей. Вспыльчивый самодур, сбрасывающий с балкона молодых женщин, которым случилось вызвать мое неудовольствие, – и избегающий заслуженного наказания…»

Другим извлекателям переход от магической власти к политической давался без проблем. Белая совершила его даже с изяществом, его отец – не особенно. Но Гэвин? Он вообще оказался на это не способен! К тому же одно дело – перестать извлекать, потому что ты веришь, что еще можешь послужить обществу чем-то другим, и совсем другое – когда ты просто больше не способен это делать. Человек может принять обет безбрачия, и все будут его уважать; кастрированный может рассчитывать в лучшем случае на жалость.

И ведь он никак не мог скрыть свою утрату! К этому Солнцедню все будет кончено, к добру или к худу. Либо он снова начнет извлекать, выполняя праздничные ритуалы, либо не сможет этого сделать – или, если ему не удастся к этому времени добраться до Хромерии, кто-нибудь другой будет назначен Призмой вместо него. Все просто. Сколько ему еще оставалось до этого времени? Четыре месяца?

«Каррис, через четыре месяца моя жизнь будет закончена. При любом раскладе. Мне очень жаль. Я потерял так много времени! Я хотел, чтобы у нас была с тобой какая-то жизнь, дети, хотел видеть, как ты держишь в руках новорожденного. Хотел быть с тобой – весь».

Внезапно Гэвин почувствовал, что его вот-вот вырвет, и дело было вовсе не в физическом усилии.

* * *

Барабаны вновь ускорили темп, но Гэвин не обращал внимания. Еще быстрее… Последний рывок… Тем не менее его ум оставался невовлеченным, непроницаемым; все происходило словно бы где-то далеко отсюда.

Выкрик надсмотрщика – и рабы с неторопливой точностью сложили весла. Судно содрогнулось, и Гэвина выкинуло из его оцепенения. Дерево заскрежетало о дерево, весла ломались словно щепки; люди вопили от боли, от ужаса, от ярости. Трещали мушкеты, грохотали пушки. Воняло черным порохом и страхом. Гребцов сбросило со скамей.

Гэвин обнаружил, что смотрит прямо в щербатое лицо моряка на вражеском судне. В руке моряк держал зажженный фитиль, а прямо перед ним была заряженная пушка. Не раздумывая, Гэвин выбросил вперед руку, чтобы пронзить его шипом синего люксина.

Ничего не произошло.

Моряк удивленно поглядел на него, и в этот момент ему в зубы врезалось весло. Он выронил фитиль, но его тут же перехватил кто-то еще.

Корабли продолжали скользить борт о борт. Грохнула пушка. Полетели щепки, посыпались ступени; помещение гребцов наполнилось обжигающим, ослепляющим дымом. В дымном облаке мимо скамьи Гэвина, шатаясь, проковылял корабельный юнга с торчащим из спины обломком металла.

Прогремела еще одна пушка, и в палубе над ними возникла дыра, через которую ворвался ослепительный солнечный свет, осветив клубящийся черный дым внутри. Казалось, пламенем охвачен самый воздух. Все рабы лежали и кашляли, позабыв о том, что они должны отпихивать своих противников веслами.

Гэвин услышал стук абордажных крючьев на концах сети, перекинутой через уже расширявшуюся щель между кораблями. Пираты вопили, их гвалт прорезал отчетливый треск капитанского мушкета, звучавший с частотой, которая казалась невероятной. Пушкарь выкрикнул новую команду, и по палубе над головами гребцов затопало множество ног: пираты перебирались на соседний корабль.

На «Шальной кляче» наступила внезапная тишина. Дым понемногу рассеивался от сквозняка, задувавшего через отверстия для весел и две большие пробоины от пушечных ядер. Рабы поднимались с пола, оценивая нанесенные повреждения, в то время как с соседнего корабля в нескольких шагах от них продолжали доноситься боевые вопли и мольбы о пощаде.

Юнга лежал посередине центрального прохода, то ли мертвый, то ли без сознания на полпути к смерти. Парнишка был некрасив и не обладал никакими особенными достоинствами, но все же он не заслуживал такой участи. Трап, ведущий на верхнюю палубу, был полуразрушен. Половина ряда гребцов была сметена пушечным выстрелом, палуба на задних рядах была скользкой от крови.

Прежде чем Гэвин успел закончить свой осмотр, какой-то человек, свесившись с абордажной сети, запрыгнул внутрь через отверстие, проделанное пушкой,