Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов

С тьмой он, конечно, слегка преувеличил, так как был пасмурный, но всё-таки день. Но во время подвигов Сизого на улице всегда стояла ночь, ибо днём подвиги как-то мельчали.

Себастьян слушал это с подушки и лениво подёргивал кончиком хвоста в такт особо наглым преувеличениям. Раны его всё ещё донимали, но виду он не подавал: кот скорее сдох бы, чем пожаловался. Разве что между делом, чтобы выторговать лишнюю порцию сметаны.

«Пятый раз рассказывает,» — заметил кот, не поворачивая головы. — «Дайте ему время, и к следующей неделе он вытащит из храма всю деревню вместе с жреческой чашей».

Я не удержался и хмыкнул. Сизый принял это на свой счёт и приосанился ещё пуще.

— Во! Братан всё подтверждает! Скажи им, братан, скажи! Особая миссия по охране периметра! Ну подтверди!!!

— Судя по рассказу — так оно и было, — сказал я. — Форменный образец хладнокровия.

— Слыхали? — голубь победно развернулся к коту. — Образец!

Себастьян прикрыл глаза. Уговаривать молодого не хвастаться своим подвигом — всё равно что уговаривать щенка не вилять хвостом, и кот, в отличие от меня, тратить на это силы не собирался.

«Пусть его…» — обронил он мне. — «Ваш друг ещё молодой… так что перебесится. Я только одного не пойму. Зачем так кричать о своих подвигах? Сделал дело — оно само за тебя и скажет. Прочее — только лишний шум».

Вот за это я кота и ценил. Ему, в отличие от голубя, не нужно было чужих похвал и одобрительного трёпа по загривку, чтобы держаться уверенно. Себастьян знал себе цену. А это, если разобраться, единственная уверенность, которая чего-то стоит.

Да и держался кот молодцом не только на словах: лапа заживала быстро, и к прежнему своему разбойному виду он возвращался на глазах. Считай, легко отделался.

А вот кому досталось всерьёз, так это Мире.

Стоило мне помянуть её вслух, как Сизый моментально заткнулся. Боевой задор иссяк, и голубь притих на лавке, нахохлившись. Оно и понятно: для него эта раненая химера была не просто боевым товарищем, а единственной ниточкой к пропавшей сестре, и шутить про неё у Сизого не поворачивался язык.

Мире отвели отдельную комнату в задней части дома. Тесную, зато вдалеке от всех остальных: раненому зверю чужие глаза ни к чему, а гордому раненому зверю — тем более. Туда я и пошёл.

Ещё на пороге, едва я взялся за ручку, под простынёй метнулось быстрое движение и тут же затихло: Мира услышала меня раньше, чем скрипнула дверь, и подтянула ткань повыше. Лежала она поверх постели, вытянувшись во весь рост, без одеяла. Пепел, засевший в ней, гнал по телу ровный неотступный жар, и от этого жара любая тряпка сверху делалась мукой — оттого она и обходилась без одеяла, а простыню набросила наспех, одним движением, лишь бы прикрыться к моему приходу.

Встать она уже могла. На второй день даже попробовала пройтись — поднялась, дошла до окна и вернулась обратно. Вот только эта короткая прогулка вымотала её так, что весь остаток дня она пролежала пластом, тяжело дыша и не двигаясь. С тех пор она берегла каждое движение, и на моё появление отозвалась только тем, что лениво повела ухом, — беречь силы Мира умела лучше, чем любой из нас.

Но сейчас всё её тело было натянуто как струна, и виной тому была вовсе не боль. Причина была куда более… необычной.

Пепельная зараза, выходя из тела, забирала с собой и шерсть. Там, где Тихон достал Миру, мех повылезал клоками и отрастать не спешил, а сквозь редкий белёсый пух проступала гладкая розоватая кожа, до неловкого человеческая. Мира всю жизнь носила свою звериную стать как броню, а сейчас лежала передо мной наполовину ободранной, беззащитной и чужой самой себе.

— Не пялься, — буркнула она, и уши прижались к голове.

— Даже не думал… — сказал я ровно, тем самым тоном, каким тридцать лет сгонял стеснение с пацанов, которых впервые в жизни раздели до трусов и поставили на весы при всей группе. — Для меня ты сейчас не барышня и не химера. Ты раненое тело, которое надо привести в порядок. Всё остальное меня не касается.

Уши у неё чуть отлипли от головы. Не поверила, но приняла.

С горлом дела обстояли хуже всего. Там, где её достало касание Тихона, кожа так и осталась мёртвенно-седой, а шерсть отросла заново уже белой, будто кто-то провёл поперёк шеи меловую черту. Сама зараза давно ушла, а вот след от неё остался, и сколько я ни водил над ним ладонью, свести его никак не выходило.

Убрать этот пепельный след было мне не по силам. Зато согреть — вполне, да и вычистить остальное тоже, а работы хватало: пепел хорошенько прошёлся по химере. Так что я велел Мире потерпеть и взялся за дело.

— Так и будешь всю неделю меня гладить? — спросила она хрипло, но колючки в голосе поубавилось.

— Не всю. Потерпи до вечера, — сказал я. — Сегодня из города приедут люди и привезут нужные мне зелья. С ними ты оклемаешься за считанные дни.

— А это? — Мира едва заметно повела шеей под моей ладонью, там, где белела полоса.

— А это останется, — сказал я честно. — Зелья поднимут тебя на ноги, но вот шрам этот уже ничем не свести. По крайней мере, я таких способов не знаю. Так что считай, что это плата за лишнюю самоуверенность. Я же тебе говорил, не лезть на рожон, а ты что сделала?

Мира ничего не ответила, только нервно сглотнула и отвела взгляд в сторону.

— Ну ладно… а теперь скидывай простыню, — сказал я. — И не смотри на меня так, будто я тебя замуж зову. Мне надо видеть, куда забралась эта дрянь.

Она на секунду замерла, потом повела плечом, и простыня сползла на пол, полностью обнажая тело.

Даже наполовину ободранная пеплом, Мира оставалась той ещё красоткой: длинное гибкое тело, литые под шкурой мышцы, крутой изгиб бедра, высокая грудь, что вздрагивала при каждом её вдохе. Другой мужик на моём месте забыл бы, зачем пришёл. Но я смотрел на всё это, как лекарь смотрит на пациента: где потянута мышца, где вздулся сустав, где сидит пепельная зараза,