Повелитель бурь - Е. Юань

Вполне вероятно, что это и есть восставший из небытия Рассел. А может, лишь жуткое олицетворение фатальной катастрофы — к примеру, тот самый Внешний бог, чья скверна в свое время наглухо затопила этот остров. Или же сама «Первозданная Луна», что исподволь отравила рассудок Императора…

Впрочем, даже если это и впрямь Рассел, от человеческого облика там не осталось и следа. Тварь куда больше смахивает на полноценное мифическое существо, на само божество во плоти… К тому же, одному богу известно, сохранило ли это хтоническое отродье хоть крохи здравого смысла и способно ли оно вообще на диалог…

И тут всплывает еще одна зияющая, критическая загадка: эти каменные врата распахнула сама Бернадетт вкупе с кем-то еще, или же монстр взломал их изнутри собственными когтями? Будь верен второй расклад, то даже если мы умоем руки и палец о палец не ударим, катастрофа всё равно неминуемо разразится точь-в-точь по написанному сценарию…

Воистину, эти пророчества — та еще мутная, двусмысленная дрянь'.

Клейн небрежным жестом выудил из пустоты золотой соверен. Звонко подбросив монету в воздух, сыщик сноровисто раскинул карты.

Вердикт «гадания во сне» оказался до одури парадоксальным: гробница таила в себе леденящую фатальную угрозу и железобетонную безопасность одновременно.

«И как прикажете разрубать этот гордиев узел?» — погрузившись в тяжелые раздумья, Клейн вновь устремил всевидящий взор на Бернадетт.

«Королеве Мистики» потребовалась не одна сводящая с ума минута, дабы с горем пополам выровнять дыхание и стряхнуть с себя свинцовую, парализующую слабость.

Впрочем, выковать из увиденного морока кристально ясный, направленный прогноз ей пока было не по зубам. Девушка могла лишь железобетонно констатировать: дело пахнет керосином, и загадка эта поистине зубодробительна.

Раз уж «Око Проницания» разлетелось вдребезги, пронзать взглядом сокрытые тайны мироздания больше не представлялось возможным. Приходилось довольствоваться лишь базовым чутьем «Незримого слуги», слепо прощупывая обстановку вокруг.

Бернадетт с легким удивлением подметила: в те роковые мгновения, когда она напрочь потеряла контроль над фантомом, Эдвардс так и простоял истуканом. Рыцарь хранил глухое, могильное безмолвие, словно ни сном ни духом не почуял разразившейся вокруг паранормальной аномалии.

Тщательно взвесив слова, девушка вновь заговорила устами призрачного посланника:

— Вы еще храните в памяти те годы, что скоротали в Ленбурге?

В ледяных, выцветших лазурных глазах Эдвардса мелькнула едва уловимая тень:

— Помню.

— Мне чудится…

На этих словах старец осекся. Память, казалось, безжалостно подкинула ему какой-то забытый фрагмент, и его лицо судорожно исказилось в гротескной гримасе, будто плоть пронзила невыразимая, разрывающая на куски агония.

В этом исступленном порыве его остекленевший взор внезапно полыхнул диковинным, нездоровым светом:

— Мне чудится… кажется, я уже давно мертв…

Глава 1303 Оживление

— Я уже мертв…

Эдвардс повернул голову, устремив свои бледно-голубые глаза на «Незримого слугу» Бернадетт. Его взор напрочь лишился былой ледяной отстраненности и деревянного оцепенения. Вместо этого в зрачках полыхнул диковинный свет, до краев наполненный искренним, неподдельным неверием.

Лишь в эту самую звенящую секунду до него, казалось, дошло: он давным-давно испустил дух, а затем непостижимым образом «воскрес». И теперь между ним и теми самыми бедолагами — Уильямом, Перли и Грином, которых надлежало опасаться, — не осталось ни малейшей, фундаментальной разницы.

Впрочем, эта вспышка осознания продлилась от силы жалкие две секунды. Лицо рыцаря внезапно, гротескно исказилось. Его и без того мертвенно-бледная кожа стремительно потемнела, начав с тошнотворным треском рваться дюйм за дюймом.

Под обнажившимися лоскутами плоти ярко-алые куски мяса принялись гнить прямо на глазах, источая зловонную, мутно-желтую жижу, которая с мерзким чавканьем капала на землю.

Со свистом рассекши воздух, Эдвардс хищно вскинул зажатый в руке антрацитово-черный топор.

Хрясь!

Монументальное лезвие с сокрушительной силой обрушилось прямиком ему на макушку, словно он отчаянно силился выжечь на корню те дурные, крамольные мысли, что зародились в его разуме.

Тяжелое и бритвенно-острое орудие безжалостно проломило череп, разрубив кость вплоть до самой переносицы.

Кап… Кап… Капли молочно-белого мозгового вещества, струясь по стальному лезвию, поползли вниз по искореженному, разорванному лицу мертвеца, до боли напоминая сливки, которыми щедро полили алую, сочную клубнику.

— Не надо… Не подходи ко мне… — всадив себе топор в голову, Эдвардс устремил взгляд на призрачного фантома Бернадетт и выдавил из себя сдавленный, хриплый стон.

Не успело эхо его слов растаять в воздухе, как черты лица вновь сковала глухая, деревянная маска, а взор окончательно заледенел. Круто развернувшись, старец мерным, тяжелым шагом направился обратно в ту самую чащу, из которой они только что вынырнули.

Его сухопарая, вытянутая фигура заметно ссутулилась, словно на плечи в одночасье обрушился свинцовый груз, наглухо согнув спину.

Недавняя удочка, заброшенная Бернадетт, была продиктована исключительно густой тревогой и параноидальными сомнениями перед тем, как переступить порог усыпальницы. Девушке не оставалось ничего иного, кроме как исподволь, прозрачным намеком ткнуть Эдвардса в его собственную аномалию, отчаянно уповая выудить из ответа хоть какие-то зацепки. И кому бы в голову пришло, что прославленный рыцарь Северного континента эпохи Рассела выдаст столь неистовую, леденящую кровь реакцию.

Выдержав пару звенящих секунд молчания, она заставила «Незримого слугу» бросить вслед удаляющейся фигуре:

— Твои потомки живут вполне благополучно. Они многого добились в этом мире.

Бредущий прочь от гробницы Эдвардс на долю секунды сбился с шага. Однако тут же возобновил свой марш, пересек невидимую границу и бесследно растворился в первобытных дебрях.

По всем прикидкам, его путь лежал прямиком к тому самому погосту с каменным столбом, где мертвецы обретали свое гротескное «возрождение».

Тем временем Бернадетт вскинула голову, устремив тяжелый взгляд в небеса.

Разлитая в вышине тусклая, чернильная дымка заметно поредела, однако на её место пришло некое диковинное, не поддающееся осмыслению чувство. Вся эта первобытная суша словно неуловимо, пугающе преобразилась.

Внезапно затаившаяся у самой кромки незримого барьера девушка на чистых инстинктах завела руку назад, ощупав собственную спину.

Там налилась какая-то свинцовая тяжесть, словно на плечи уселось нечто чужеродное.

Едва её левая ладонь коснулась спины, Бернадетт с оторопью констатировала: это была целая охапка внезапно отросших волос.

Ныне она щеголяла в женской интисской блузе с пышными кружевными узорами на воротнике, поверх которой был накинут темно-синий, расшитый орнаментами капитанский камзол. Ноги облегали кремовые брюки, заправленные в высокие, почти до колен сапоги, а голову венчала украшенная перьями треуголка. Весь её облик до боли напоминал истинную владычицу пиратского судна.

К подобному амплуа идеально подходила её привычная прическа: каштановые локоны, собранные в полупучок на затылке и спускающиеся ровно до лопаток. Вот только теперь, пускай укладка и не нарушилась ни