В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

Он наискосок через территорию автобата, где бодались «буханка» на двух многосуставчатых ногах и тупой многощупальцевый уазик, не обратившие на Гения ни малейшего внимания, пробежал девятнадцатый и двадцатый кварталы, пересёк аллею Космонавтов, проламываясь через трухлявые гибриды городских яблонь с рядовым кизильником, побежал по Мира. Справа шёл забор госпиталя, где горел сейчас Папаша Калитин, и где в том же огне росла дочь его Яна. Слева, из зарослей Комсомольского парка смотрели на него отображения пропавших без вести горожан. Этого он не ожидал, честно сказать, ему пришлось бороться с паникой108. Но он справился, выскочил к забору, отдышался, постояв на колене, пролез под шлагбаумом.

Никаких больше приколов с длиннотами, временными и пространственными, никаких обходных путей и воздушных тупиков. Город пропустил его мимо себя за нормальные, довоенные полчаса.

Автостоянка с командирской «волгой» и «запорожцем» определяла внешнюю границу будущей «нейтралки».

Он сделал шаг и очнулся на скамейке в кармане слева от входа в метро на Павелецком. Он сидел здесь два десятка лет назад, борясь с желанием выбросить билет и уйти домой. Он не хотел ехать в Махачкалу, да ещё кружными путями, да ещё с двумя тысячами долларов. Не нужен был ему этот «Жигуль». Он плохо водил машину, он не любил водить машину. В поезд тогда он запрыгнул уже на ходу.

Он сидел, приходя в себя. Старая грязная куртка, инкарнация той, что была на его плечах сейчас, лежала на коленях. Люди, садящиеся сейчас в поезд до Астрахани. И те, что подсядут по пути, будут в прицепных вагонах в Волжском… Не они ли сейчас смотрели на меня в парке голодными глазами?

Но он ничего не мог сделать.

Он поднялся, кинул грязную, двадцать (или сколько?) лет пролежавшую в Зоне, куртку на скамейку, но всё же остановился и проверил внутренний вшитый мамой карман. Пакет с деньгами был там! Он проверил карман на новой. И тут он был! Он размышлял меньше секунды. Это могла быть последняя ловушка, как в сказках. Но скорей всего ловушки не было. Обычный дубль, как часто бывает в обычной Зоне. Которая завтра захватит огромный кусок земной территории…

Он оставил старую куртку с деньгами на скамейке, вошёл в метро и купил свежий жетончик, хотя в кармане у него было ещё штук шесть.

А через четыре года, в новой России, он сядет в самолёт и полетит на Гаваи. Где его помнят тем Геной, но не знают, что он Гений.

…Нам уже принесли чеки, когда я спросил:

— Кто же эта девушка, Геннадий Микаэлевич?

Он поиграл кожей на лбу. Пожал плечами.

— Дуновение, — сказал он. — Вы ведь спрашиваете не про девушку, вы спрашиваете «что такое Зона». Б-беда-Матушка… Я не знаю. Но вот что я знаю, Сергей. Зона жестка, но не злонамерена. Иначе — зачем бы она меня использовала? Ведь я был отмычкой. Я был просто отмычкой. Ей-же-ей, не хотела Зона нам навредить… Но так получилось, так вышло, не было у неё иного выбора.

— То есть девушка — это Зона и есть? Дурацкий вопрос… — сказал я.

— И ответ был бы тоже дурацкий, — сказал он. — Нет. Уверен, нет. Мне кажется… Может, это у меня профессиональное… Это компенсация. Дуновение — это к-компенсация. Мои треки. Луна. «Стеллино варенье». Фениморовский «философский карьер». Молодчина он, к-кстати, с к-карьером этим, вы согласны?.. Ну и «Камино», Лес-Шатун. Нам здорово заплатили, по-моему. За неудобства.

— Сколько людей погибло, — возразил я.

— Знаете, я погиб раз десять раз. В Зоне, не в моей гитике, я имею в виду, в других. Однажды в перестрелке. Однажды меня разорвало «Рубиком». Совсем близко от «Двух труб». На знакомом треке. Облажался! Ощущения непередаваемые. Когда уже попался, и стоишь, зная, что всё, что пошевелишься, и в-всё, да ещё и смотришь на себя, разрезанного на кубики, со стороны… — Он вдруг полез во внутренний карман пиджака, я подумал, что разговор окончен, но он, достав, действительно, здоровенный старомодный бумажник, не карточку из него вынул, а довольно толстый зиппер с какой-то бумагой внутри. — Читали? — спросил он, разворачивая передо мной на столе несколько больших листов. Прошла тысяча лет, но я сразу их узнал, до того, как он спросил: —Узнаёте?

— Узнаю, — сказал я. — Знание — сила, 84 год.

— Я выдирал их в библиотеке Беженска каждый раз первым делом, — пояснил он. — И носил с собой с тех пор. И буду носить до смерти. Вы ведь хотели напоследок спросить…

— Да. Хотел… — сказал я, прикладывая телефон к карточке с чеком, чтобы заплатить за себя. Разговор был окончен, и он мог бы ничего больше не говорить, кроме, разве что, «всего доброго» или «приятно было поговорить». Но он сказал, потому что он ждал этой возможности больше тридцати лет.

— По мне так хоть к чертям в ад, ч-чем обратно, — сказал он. — Нет. Я не жалею. Меня отпустили чистым. И, в-вдобавок, мне отлично заплатили.

ЭПИЛОГ

Телевизор работал без звука. Горбачёв смотрел на экран, держа очки за дужку, словно лорнет. Кремль, маковка, приспущен государственный флаг СССР. Появился Кириллов, заговорил. Текст сегодняшнего обращения к народу лежал перед Горбачёвым поверх здоровенной картонной папки с житкуровскими материалами. «Сегодня, пятого января тысяча девятьсот восемьдесят девятого года второй день всесоюзного траура по жертвам падения газового метеорита в Астраханской области...» Горбачёв отложил очки, нажал кнопку на пульте, телевизор погас. Чай остыл, плавающий ломтик лимона без шкурки походил на раздавленную медузу. Горбачёв аккуратно, не давая бытовому раздражению воли, как будто всё в порядке, перенёс блюдце с чашкой на чайный столик у правой стены кабинета. Старинный селектор, похожий на танк, с от руки кисточкой написанным на чёрно-шоколадном карболите «П-9» молчал. Молчал, молчал и молчал. Аппарат уже не казался Горбачёву чуждым на дорогом сукне генерального стола в соседстве с новейшими аппаратами суперсвязи. Горбачёв привык к его виду, как привык к постоянному копанию в папке «Паслён-9», набитой раскрашенной акварелью бумагой, привык жечь отслужившие корявые листочки в ванной, привык постоянно мыть руки, привык ничего не объяснять Раисе по поводу запаха.

Сработал канал секретаря на нормальном селекторе. Горбачёв принял.

— Михаил Сергеевич, доставлена шифровка от Николая Ивановича, — сказал свежий энергичный женский голос. Секретарши, видимо, сменились, Горбачёв