В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

Шли нормальным гуськом по правому берегу. Нейтралку и первые километры по степи на юго-восток, к городу выпали между заброшенной ещё в семидесятых микроточкой забытого назначения и улицей Нильского, выдающейся из города строго вертикально и ведущей в дачное товарищество «Родник». Вместе с ериком свернули на восток. Кромкой жилмассива пошли параллельно и в виду Бродвея.

Ерик постепенно мелел и сох. После старого военного кладбища даже луж не осталось, камыши да грязь, но воздух над канаво-овражком оставался влажный, хорошо ощущаемый, шли, как в тоннеле, упруго, зряче, даже бамперы довольно уверенно себя двигали, работая в авангарде. И вообще участники уже оценили надёжность ведущего, манеру прохождения трека, о чём Джаляп не преминул шепнуть ему во время какого-то перекура: «Идём такие, джаляп-джаляп, как в цирке, сверхфайно делаешь, Гена!»

За насыпью мостика в третий раз за утро поменялись местами: бампером вышел Джаляп с марлевой осьминожкой «рисок» на отставленной левой руке, за ним топтал военспец лейтенант Полуяров Леонид с РПК наизготовку (до кладбища мелкой злой «мехни» с пустыря огрызалось на группу довольно много, и даже стеклянной «мехни» было замечено несколько пригоршней в траве), за Полуяровым шагал на пятках, часто поглядывая в «генштабку» в целлофане, сам Гений, и закрывал пока группу старший лейтенант Баталов Андрей. У всех ведомых были колёсные «Golf Bags» с вешками, почти двумя сотнями общим числом (разумеется, «кенгурящий» в авангарде ведомый передавал свою сумку Гению). Снаряжены в остальном все были одинаково, хорошие каски, прочные летние оранжевые робы, прыжковые ботинки. Противогазы с двадцатиминутным кислородом, «реморализаторы» — РПК, два «сорок седьмых», у всех ТТ. Воды по три литра, еда «сникерсами» и козинаками. Чистые по локоть руки, открытые уши. Никакой оптики, никакого золота. Негорючие блокноты, карандаши. Маркеры для вешек. Мелочёвка. Стропорезы. Гайки разновесные, достат.кол. Марля, шёлк, ситец в полосках. Шагомеры «Заря».

Никаких часов.

Погода над Зоной на Земле стояла третью неделю одинаковая, ни единого дождичка, жара — 35 в тени, так что метеолокали снивелировались, резких движений не ожидалось. По всему пройденному впервые в истории треку в степи ни единой «времянки» не встретилось им также. Были «тяжести», был метановый карман, была довольно сложная «королева дорог», «двадцатый номер» и вроде бы был «троллейбус», но то ли разряженный, то ли недоразвитый102. Ништяков было по новому треку немного, что и понятно, степь есть степь. Да и не искала группа ништяков.

Бродвей тянулся, как сказано, параллельно ходу в двухстах метрах справа через бугристый пустырь. Заметили вдруг, что по Бродвею кто-то из непримиримых одиноких отважно тащится, горбясь, в обратную сторону, к «Двум Трубам». Джаляп, поборник правил, попытался зорко разглядеть негодяя103, кто он там, чтобы, если Матушка позволит с выхода живым вернуться, предъявить гаду, но за двести метров, да без запрещённой оптики, — сами понимаете, и в коня сеном не попасть, так что Беда с ним, с путешественником. Пренебрегли. Не кричать же через весь пустырь, через тяжёлое место, как раз посерёд пустыря, развалившееся.

Сорока метрами позже прошли известную обвешенную «залапу» со старыми трупами Невельского и Побратима внутри. Здесь почти соприкоснулись со знакомыми местами. Приостанавливаясь на траверзе павших, крестились прилично104. На Побратиме, узнаваемом по жёлтой хоккейной каске, сверху, на спине, сидела, вцепившись корнями в закостеневшие складки брезентовой накидки, крупная стеклянная бессмысленная слепая тварь — мешанина бутылочного стекла и обрывков сетки-рабицы, беспорядочно простреленная живыми цветущими побегами терескена. «Нет!» — сказал Гений, и Джаляп, уже прицелившийся из «сорок седьмого», и Полуяров из ТТ, одновременно расслабились и включили предохранители обратно.

Невельской и Побратим когда-то шли куда-то в степь, почти прямым углом от Бродвея, успев провесить через пустырь безопасный отнорок в четыре вешки (из пластмассовых половых щёток). Шли в связке, потому и погибли оба, и Побратим наверняка успел понять, что всё.

Могильная «залапа» на карте Гения отмечалась крупной птичкой, десятью метрами далее он был намерен спускаться в ерик, и там уже по ходу дела соображать, куда105. Правый берег перекрывала известная всем «прокруста-63», сворачивать к городу Гений не хотел. Нужно было «рискнуть»106.

Гений, остановив группу и оставив сумку с вешками хранить место, прошёл мимо Полуярова и встал за спиной Джаляпа, шумно нюхающего воздух. Джаляп вопросительно повернул ухо, Гений сказал «давай», Джаляп выбрал лёгкую свежую шёлковую «риску» и, «джаляпнув» сквозь зубы, очень хорошо пустил её навесом в овраг. От берега до берега было метров двенадцать, три метра глубина, крутые откосы, камыш с проплешинами. «Риска» прошла хорошо, канула в камыше, стукнув о сухое в середине оврага.

Ждали. Ни ветерка, ни ветерочка, льёт потоком патоку солнце. Около одиннадцати по внутреннему чувству и по плотности городской розоватой дымки, неопределяемым никакими приборами аномальным летним испарением от асфальта. Ждали. «Ещё одну», — приказал Гений. Вторая «риска» ушла точно за первой, даже звонкий щелчок от попадания гайки в гайку все услышали. Ждали. «Долго стоим!» — хотелось сказать всем.

Можно, можно было не рисковать, пройти между Невельско-Побратимовским «залапом» и «прокрустой», там было провешено в обе стороны, когда пытались трупы неудачливых ходил из ловушки вынуть. Метра три там было в самой узости, целый бульвар. «Оригинальничаешь, Гена!» — вертелось на языке у Джаляпа. Было, было что-то, на том берегу ерика, метрах в пятнадцати, было. Джаляп не хотел «рисковать» через ерик на ту сторону и сам, и Гений его не заставлял, тоже чуял что-то непонятно-явное, что даже «риской» издали беспокоить не стоит... А в сухом овраге, ниже горизонта, между неудобных откосов выше головы в камыше идти было ну просто откровенно страшно. Сворачивать направо надо было, к городу.

— Там сидит что-то, Гена, — сказал Джаляп с чувством.

— Да, — сказал Гений. — Сидит. Не вижу опорных, но что-то там сидит, и прямо на берегу. Широкое.

— Ну, может быть и не злое. Орёл — решка, — сказал Джаляп. — Давай кенгурнём, чего. Я и кенгурну. Хотя бы на склон выйду. Матушка милостива.

Гений молчал.

— Вправо же можно, — сказал издалека Баталов. Гений мельком оглянулся: лейтенант стоял спиной, прилежно закрывал группу, держа на прицеле побратимовского наездничка.

— Можно лейтенантскую лейтенантиху, — громко сказал Джаляп. (Всякое скурмачьё будет тут ещё.)

Вот с этого момента начиная трое свидетелей помнили и не помнили совершенно разное.

— Не хотелось бы попасть на станцию, — вроде бы сказал Гений. Он говорил