Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

наклонилась к самому уху, и шепот стал змеиным. — Ты же знаешь, почему сейчас здесь, а не на эшафоте? Это всё я. Я… Я попросила своего сыночка сделать мне подарок. Мой мальчик очень заботлив. Он сказал, что подарит увядший цветок в мою коллекцию. Согласись, дорогая, это куда лучше, чем гнить в Тауэре под присмотром вонючих тюремщиков.

И расхохоталась, сухим, противным скрежетом.

— Хотя формально ты была именно там. По документам генерал Аннабель Винтерхолл скончалась от лихорадки в одиночной камере три года назад. Никто тебя не ищет. Никто о тебе не помнит. Ты — моё личное привидение. Тень.

Старуха отстранилась, мутные глаза изучали униженную пленницу. Затем вернулась к бёдрам Аннабель. Но теперь её поглаживание было не скользящим, а целевым. Тонкие, костлявые пальцы, холодные, как могильный камень, с грубостью, лишенной всякой нежности, врезались в складки лона бывшей генеральши. Это не был жест неудержимого желания, а жест присвоения. Глумливого исследования. Владелица проверяла свою собственность, пытаясь найти хоть каплю влаги, страха, отвращения, жизни, чтобы высушить.

— Смотри-ка, — прошептала старая аристократка, двигая пальцами с отвратительной точностью, причиняя боль скорее от нарушения всяких границ, чем от силы. — Даже здесь пустыня. Ты высохла изнутри. В тебе не осталось ничего, что могло бы плакать. Ни слез, ни сока, ни былой славы. Одна лишь пыль.

Она извлекла пальцы с тем же бесстрастием, с коим ввела. Не удостоив вытереть их, взяла со столика рукоять плети — тяжелую, обтянутую чёрной кожей, с тупым, массивным навершием.

— Но упрямство… ох уж это твоё упрямство. Оно ещё тлеет в тебе, — её голос прозвучал куда жестче. — Не знаю, откуда оно, но так сильно хочу выжечь его. До конца.

Без всякого предупреждения, используя грубую силу, Беатрис применила рукоять отнюдь не как инструмент угрозы, а для окончательного осквернения тела Аннабель. Действо, лишенное и капли чувственности. Лишь насилие, дабы сломить последний бастион человечности в ней. Каждый тычок в сухое лоно рукоятью был методичным, упрямым, не просто причинить острую, пошлую боль, а вбить осознание полной принадлежности. Цепи зазвенели, натянувшись до предела. Из-под грязных волос вырвалось хриплое, захлебнувшееся дыхание. Первый слом в проклятой тишине. Но слов так и не последовало.

— Сломайся! Сломайся! — взревела Беатрис, хватая Аннабель за загривок и дергая её голову назад, обнажая горло. Буйные движения рукоятью стали яростнее, настойчивее, глубже: — Признай! Назови меня своей Госпожой! Выплюнь всю гордость вместе с последним стоном! — Старая тварь пыталась высечь хоть искру отклика, хоть каплю влажности в этой иссушенной плоти, чтобы получить доказательство своей победы. — Ты должна была сдохнуть ещё девять лет назад! Ритуал Отсечения выжег эфир, ты должна была превратиться в овощ! Но всё ещё дышишь… Всё ещё держишься за эту жизнь! КАК⁈ Что тебя держит в этой проклятой яме⁈

Аннабель содрогнулась, цепи натянулись, но из-под склоченных волос не вылетело ни единой мольбы. Лишь тяжёлое, рваное дыхание.

— Ломайся, блядь такая! Моли о пощаде! Скажи это! Назови меня своей госпожой! Назови!

Старуха продолжала истязать её, вкладывая всю свою вековую ненависть к той красоте и силе, которой сама уже давно лишилась. Она желала видеть слезы, слышать крик ломающегося духа. Но Аннабель оставалась холодна, как холодный мрамор.

Вскоре Беатрис отстранилась. Выдохлась. Тяжело дыша, взглянула на рукоять плети, медленно, с отвратительным наслаждением облизнула её и посмотрела на бывшую генеральшу.

— Завтра… Завтра я приду в последний раз. И мы доведем это до конца. До того самого конца, которого ты так заслуживаешь.

После чего устало развернулась.

— Спокойной ночи, моя Роза. Гни сладко.

Дверь камеры захлопнулась.

Тьма поглотила подземелье, оставив лишь звук тяжелого дыхания, звон цепей и влажный, позорный жар, медленно растекавшийся по внутренностям Аннабель — единственное свидетельство того, что агония ещё не превратилась в смерть, и она всё ещё жива. Она до сих пор не знала, что её Хозяин уже здесь. В Лондоне.

Глава 4

Лондонское утро ворвалось в кабацкий номер без стука, беспардонно развалившись на пыльных половицах полосами света. За окном вовсю кипела жизнь: раздавались крики газетчиков, грохотали кареты, шумела ярмарка, начавшая свой ежедневный марафон.

Потягиваюсь на кровати аки мартовский котяра. Чувствую себя божественно. Такой бодряк, что готов уложить хоть королевский легион! Желательно легионерш и в горизонтальную плоскость, хе-х.

Рядом раздается прерывистый вздох.

Оглядываюсь.

Эмма лежит на спине, уставившись в потолок абсолютно офигевшими глазами. Короткие каштановые волосы разметались по подушке, а видок у неё такой, будто только что в одиночку сдерживала натиск кавалерийского полка.

— Ты… ты что вообще за тварь такая? — просипела она, не поворачивая головы, продолжая глазеть в потолок. — У меня чувство, будто меня не парень оприходовал, а изнасиловал породистый жеребец… Причем шесть раз. Без перерыва на покурить…

Смеюсь, приподнявшись на локте. Девять лет воздержания, дамочка, это вам не шутки, а с моим нынешним «двигателем» под капотом обычные человеческие мерки вообще перестали работать.

— Виноват свежий воздух и правильное питание, звёздочка, — наклоняюсь и шутливо, но ощутимо прикусываю её за округлое плечо, спускаюсь ниже, к груди.

— Э-э-эй! — Эмма взвизгнула, мгновенно подтянув одеяло до самого носа и забиваясь в угол кровати. — Не-не-не! Даже не думай! Я больше не выдержу! У меня там всё печёт так, будто на костре сидела! И вообще! У меня сегодня Турнир! Если выйду на рубеж с дрожащими ногами, в колено себе попаду, а не в мишень! Сколько времени⁈

И рывком села, замоталась простыню как в кокон. Посмотрела на меня — чересчур свежего, бодрого, и возмущенно фыркнула.

— Так, всё! Тебе пора! Уходи! Живо! — Она начала буквально сталкивать меня с кровати своими маленькими, но сильными ладонями. — Тебя там, небось, мамочка с папочкой по всему Лондону с констеблями ищут! Ты же выглядишь так, будто тебе едва восемнадцать исполнилось! Меня же не посадят⁈ Тебе же есть восемнадцать⁈

— Не переживай, звёздочка, уже давно, — ржу.

— Ну и славненько! А теперь давай-давай, иди домой, попьёшь молока и не ломай больше взрослых женщин!

Хохочу от её забавных речей, да она и сама ржёт. Позволяю ей столкнуть себя. Мамочка с папочкой, говорит. Если бы знала, милая, что этому «мальчику» уже охренеть какой десяток пошел… Сам же натягиваю штаны. Я наверняка старше её деда, или прадеда.

— Ладно, ладно, ухожу, — поднимаю с пола свою рубашку и подмигиваю ей. — Удачи