Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

По дороге у меня в голове спокойно укладывалось то, что прозвучало у Морозкина. Никита везёт три вещи к понедельнику-вторнику. Сычёв в понедельник доложит про «И. Г.». До тридцатого июня — пять дней. К двадцатому июля по тридцатидневной норме — может прийти формальная бумага. У нас четыре недели на подготовку, из них три — пройдёт в режиме сбора информации, последняя — в режиме принятия решений.

Это работа, не подвиг. Спокойная.

На обратном пути я завернул к управе. Не по делу — просто проверить, что Сычёв ушёл, кабинет закрыт, всё в порядке. Эта привычка у меня в этом году осталась с зимы — обходить управу к концу субботы, как будто проверяю крышу собственного дома. Управа была закрыта. Прохор у крыльца, как всегда в субботний вечер, подметал тёплым флегматизмом.

— Барин. У меня для Вас весточка. Ваша Анна Павловна полчаса назад прошла мимо управы в сторону Торговой. Прасковья Игнатьевна за ней. Я их не остановил, чтобы не помешать.

— Спасибо, Прохор. Всё нормально.

— А я думал, чтобы Вы знали — у нас в Бережанске такие визиты редкие.

Я улыбнулся.

— Прохор. Ты у меня в этом году за всем следишь. Я ценю, не обижайся.

— Я не обижаюсь, барин. Я просто служу, как умею. У меня к вам один вопрос, если можно.

— Слушаю.

— У меня сегодня Сычёв забрал записку с уровнем воды и сказал — ваше дело по Колесникову идёт серьёзно. Я ему в ответ ничего не сказал, потому что не моё. Но я думал — если Вам или ему понадобится, чтобы я на пристани последил за Колесниковым ещё внимательнее, я готов. Без оплаты. У меня сейчас и так дворник, наблюдатель и измеритель. Один лишний негласный наблюдатель за пакетами — на ту же ставку.

Я посмотрел на Прохора. Он стоял с метлой в одной руке, шапка под мышкой, на лице — серьёзность работника, которому небезразлично дело.

— Прохор. Это, во-первых, ценное предложение. Во-вторых — я Сычёва спрошу в понедельник. Если он подтвердит, что нужно — будем считать, что у нас в управе появилась четвёртая твоя должность.

— Хорошо, барин. Я буду ждать.

— Ты только аккуратно. Колесников — не самый простой человек, и его друзья из Петербурга тоже. Ты мне нужен живой, а не пострадавший.

— Я аккуратно, барин. Я в нижнем городе с ноября живу при управе, меня уже все знают как дворника. Никто не подумает, что я что-то сверх дворничьего слежу. Это и есть моё лучшее прикрытие.

— Договорились. До понедельника.

Прохор кивнул, продолжил подметать.

Я пошёл к дому. По Соборной мимо собора — у тополя за собором грачей по-прежнему не было, и сегодня в тёплом субботнем воздухе только ровный гул нижнего города, дальние голоса с пристани, лёгкий ветер с реки. Хорошее лето.

К шести я был дома. Аграфена в гостиной с вязанием — шаль для Анны на двух третях, она вяжет её каждый вечер, стараясь успеть к августу к именинам. Николай у себя в комнате с книгой по математике. Глафира на кухне готовит ужин.

В шесть с четвертью — звонок в калитку. Я вышел. Анна с Прасковьей Игнатьевной у крыльца.

Прасковья Игнатьевна:

— Я её только до калитки довела. Барыня просила передать привет Аграфене Тихоновне. До свидания, Павел Андреевич.

— До свидания.

Прасковья Игнатьевна ушла. Анна зашла в дом. Я закрыл за ней дверь.

— Аннушка. Как у тебя?

— Хорошо. Я очень рада, что зашла. Я тебе в гостиной расскажу, если можно — мне самой ещё нужно несколько минут на голову, прежде чем рассказывать.

— Конечно.

Анна сняла шаль, повесила в передней. Поднялась в свою комнату на пять минут — переодеть что-то по мелочи. Я в это время сел в гостиной с Аграфеной. Аграфена не спрашивала — она у меня в этом году не торопит ни в каких разговорах.

Через несколько минут Анна спустилась. В том же сером с синим, без шали, причёсалась. Села рядом с Аграфеной на диван. Сначала молчала.

Аграфена не торопила. Продолжала вязание, петля в секунду. Я в кресле напротив.

Минуты через две Анна заговорила:

— Бабушка. Папа. Я у Варвары Алексеевны провела два часа. Это было… как разговор с тётей, которой у меня нет, но если бы была — я бы хотела такую. Не маму, и не сестру, и не подругу. Тётю. Старшую женщину, которая тебя видит, но не присваивает.

Я слушал. У Анны в этой формулировке — точное слово. Не присваивает. Варвара действительно не присваивает: ни меня как «своего человека», ни школу как «свою школу», ни теперь Анну как «новую девушку в её круге». Она держит дистанцию, через которую другие могут её видеть, но не принадлежать ей.

Анна продолжила:

— Мы говорили о разном. Сначала о Петербурге — о пансионе Лемешевой, о моих подругах, о Сеченове. Она слушала с настоящим интересом, не показным. Задала несколько вопросов про устройство Бестужевских курсов: кто платит, сколько слушательниц, какая программа. Я отвечала, как могла. У неё на это слушание было выражение, которое я у профессоров узнаю — взрослый интерес к чужой работе, без снисхождения и без зависти.

Аграфена кивнула, не отрываясь от вязания.

— Потом я её попросила рассказать про её фабрику. Она рассказала немного, по верхам — как она торговую часть ведёт, как считает прибыль на тысячу кирпичей. Я задала ей вопрос про бухгалтерию — мне профессор статистики в апреле сказал, что в торговой бухгалтерии есть один тонкий момент с разделением издержек постоянных и переменных, и я это тогда не до конца поняла. Я Варвару Алексеевну спросила — она объяснила. Очень чисто, на пальцах, через простой пример с её собственными цифрами по мукомольной торговле сестры на Заречной. Я поняла за десять минут то, что у меня в голове три недели не складывалось.

Я внутренне улыбался. Анна впервые за рассказ показала, что её интересы — образовательные, профессиональные. У Варвары она получила больше, чем светский визит.

Анна вынула из сумочки записную книжечку, открыла на свежей странице.

— У неё в конце был общий вывод. Она его сформулировала так: «Любая работа имеет три счёта. Один — что вошло. Второй — что вышло. Третий — что осталось внутри тебя самой как опыт. Третий счёт никто за тебя не