"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

слышные за колокольным воем, обозначили вскрытие контейнеров. Вышибные заряды сработали штатно, распыляя над целями тонны горючей взвеси. На несколько бесконечных секунд над Парижем повисли невидимые в темноте облака смерти, проникая в щели, подвалы и легкие.

А потом ночь исчезла.

Мрак разорвало изнутри, заместив его ослепительно-белой, магниевой вспышкой. Сверхновые рукотворного происхождения расцвели над городом, превращая кварталы в море жидкого пламени. В мертвенном свете этих солнц проступили, как на негативе, шпили готических соборов, черепица крыш и люди на стенах — крохотные муравьи, застывшие в первобытном ужасе. Объемная детонация выжигала кислород в радиусе сотен метров, превращая камень в щебень, а плоть — в пепел.

Затем пришла волна.

Тяжелый, утробный удар, плотный, словно молот, обрушился на перепонки, вышибая воздух из легких. Медная оковка гондолы жалобно взвизгнула, вся конструкция содрогнулась, словно корабль сел на рифы.

И тут же, перекрывая всё, грохнуло вторично. Небо над Арсеналом вздыбилось. Гигантский столб огня и дыма, пробив низкую облачность, рванулся в стратосферу. Сдетонировали пороховые склады. Ударная волна от этого взрыва швырнула тяжелую «Катрину» в сторону, как щепку в шторм. Князь едва устоял, повиснув на такелаже; карты и циркули полетели на палубу.

— Господи, спаси и сохрани… — побелевшими губами прошептал Семен, истово осеняя себя крестным знамением.

— Вторая волна! — перекрикивая адский грохот, заорал Черкасский. В его голосе не осталось места ни для жалости, ни для торжества — только холодная, механическая ярость оператора системы уничтожения. — По казармам! Жги!

Еще тридцать контейнеров скользнули вниз, в самое пекло. Снова вспышки, сливающиеся в сплошное зарево. Снова грохот, от которого, казалось, трескалась сама небесная твердь.

Половина стратегического запаса эскадры ушла за две минуты. Эффективность бомбардировки превзошла самые смелые расчеты Магницкого. Париж больше не оборонялся. Париж горел.

Восходящие термические потоки, порожденные огненным штормом, швыряли гондолу, как щепку в речных порогах. Внизу, на месте ночного Парижа, пузырилось лавовое озеро. В носоглотку, пробиваясь сквозь морозный воздух, набивался тошнотворный коктейль запахов: каленый камень, паленая кожа и жирный, сладковатый смрад горелой органики.

Черкасский, побелевшими пальцами вжавшись в плетеный леер, наблюдал за агонией города с непроницаемостью языческого идола. Багровые отсветы плясали на его лице, превращая морщины в глубокие шрамы.

Оперативная задача выполнена. Ключевые узлы обороны — Арсенал, казармы королевских мушкетеров, конюшни — стерты с карты. Вместо них зияли дымящиеся кратеры, черные провалы в ткани реальности. Пожары, сливаясь в единый фронт, жадно пожирали квартал за кварталом. Гарнизон, застигнутый в казармах, понес потери, несовместимые с боеспособностью. Старый воевода мысленно закрыл гештальт: город вскрыт, как консервная банка. Теперь для его захвата хватило бы одного полка с дубинами.

Однако внизу творилось нечто большее, чем военный разгром.

Это не походило на привычную панику при штурме. Толпа внизу демонстрировала первобытный, хтонический ужас. Сквозь оптику было видно, как по освещенным улицам мечется людская масса — броуновское движение обезумевших частиц. Никто не тушил огонь, не строил баррикады. Они просто бежали. Бежали в никуда, давя упавших, сбиваясь в кучи. Над столицей Франции висел сплошной, многотысячный вой — не яростный клич защитников, а вопль душ, заглянувших в бездну.

Для парижских обывателей, чье понимание войны ограничивалось осадами и мушкетной пальбой, происходящее стало не тактической операцией, а прямым вмешательством Небес. Кара Господня. Огненный дождь, обрушившийся из черной пустоты, от невидимых демонов. В их системе координат, где вершиной прогресса считалась подзорная труба, это могло трактоваться однозначно: Апокалипсис.

— Господи, помилуй нас, окаянных… — Бомбардир Семен, размазывая по лицу копоть вперемешку со слезами, истово крестился. Его губы дрожали.

Сам Черкасский, глядя на дело рук своих, боролся с двойственным чувством. Холодное удовлетворение профессионала, вскрывшего оборону противника, отравлялось горьким привкусом. Он, привыкший к честному лязгу стали, к войне лицом к лицу, сегодня одержал победу, используя иррациональный, животный страх. Противник был сломлен не столько «Дыханием Дьявола», сколько фактом атаки с небес.

— Княже, три часа! — крик штурмана вырвал его из рефлексии. — В русском лагере движение!

Черкасский резко перевел трубу на юг. В лагере Петра, который должен был сейчас готовиться к триумфальному входу в город, творился бедлам. Вместо формирования штурмовых колонн солдаты хаотично метались между палатками. Зажигались сотни факелов, вспыхивали локальные стычки. На окраине бивуака занялся пожар.

— Какого лешего? — пробормотал Вяземский, щурясь от ветра. — Паника? Им-то чего бояться? Мы же им ворота открыли!

Черкасский впился взглядом в окуляр. Картина не складывалась. Суета. Беготня. Слишком много огня. Возможно, они увидели, что враг сломлен, и спешат на добивание, нарушив строй? Логика диктовала: пора соединяться. Нельзя оставлять Государя без поддержки в такой момент.

Решение пришло мгновенно. Он свою работу сделал. Выбил дух из врага. Теперь черед пехоты.

— Снижаемся, — скомандовал князь, убирая трубу. — Идем на посадку к ставке. Хватит изображать небожителей, пора и честь знать.

Эскадра, сбрасывая газ, начала плавный спуск к бурлящему лагерю.

— Сигналист! — рявкнул Черкасский. — Обозначить присутствие! Пусть Петр Алексеевич знает, кто преподнес ему Париж на блюдечке.

Над поручнями флагманской гондолы выросла фигура трубача. Медный раструб уставился в небо.

И над пылающей столицей, над мечущимся в непонятном страхе лагерем, над всей этой долиной смерти разнесся чистый, звонкий, торжествующий звук горна.

Сигнал «Сбор».

Для Черкасского и его экипажей эта мелодия означала долгожданный финал безумного рейда и встречу с Государем. Они не могли знать, что внизу, в Версале и в ставке союзников, этот звук был истолкован совершенно иначе — как глас трубы Иерихонской.

Глава 3

Рваный, истеричный вой трубы выдернул меня из шатра, пальцы привычно сомкнулись на ребристой рукояти дерринджера. Сонный лагерь, переваривавший казенное вино, превратился в разворошенный муравейник. Всполохи костров выхватывали из темноты перекошенные лица полуодетых солдат и офицеров, чьи противоречивые команды вязли в нарастающем шуме.

— Какого дьявола⁈ — Петр возник на пороге, готовый крушить виновных.

Вместо доклада тишину разорвал одинокий, вибрирующий вопль — эдакий благоговейный восторг и животный страх. Взгляд сам собой метнулся к небу.

В разрывах облаков, подсвеченные снизу багровым заревом далеких пожаров, тлеющих в стороне Парижа, плыли шестнадцать черных силуэтов. Небесный океан выплюнул исполинских левиафанов, чьи туши заслонили звезды. Громоздкие, угловатые, сшитые из прорезиненной, они двигались пугающе тихо. Тусклый свет из гондол лишь подчеркивал их чужеродность этому веку.

«Катрины». Все-таки получилось поставить их на поток. Мои чертежи обрели плоть, превратившись в полноценный воздушный флот.

— Наши! — выдохнул кто-то из преображенцев, этот выдох мгновенно перерос в рев сотни глоток. — Наши пришли! С нами Бог!

Русские полки захлестнуло эйфорией. Солдаты швыряли в грязь шапки, крестились