"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Список дел в голове перестроился сам собой. Нужно заканчивать. Максимально быстро, жестко, эффективно. Взять штурмом этот проклятый дворец, усадить на трон нашего ручного короля-марионетку, подсунуть ему на подпись кипу кабальных договоров и — назад. В Россию. В Игнатовское. К чертежам, к станкам, к логарифмической линейке. Вернуться к той жизни, ради защиты которой я и затеял всю эту кровавую, грязную кутерьму. Просто вернуться домой.

Созерцание побитого брюха дирижабля прервал шум, кто-то шел в мою сторону. Оборачиваться нужды не было: тяжелая, шаркающая, но при этом властная поступь не несла угрозы. Справа, натужно кряхтя и придерживая поясницу, на холодный камень парапета грузно опустился князь Черкасский.

Старый воевода, презрев сырость парижского утра, сидел в одной рубахе, наброшенной поверх исподнего. Холодный воздух тут же отозвался густыми клубами пара, вырывающимися из его рта при каждом выдохе. Ветер принес терпкий, въедливый запах самосада, замешанный на аромате прогоревшего костра — запах бивака, войны и неустроенного быта.

Мы сидели молча, наблюдая, как внизу, в лабиринте угольно-черных улиц, начинают просыпаться робкие огни. Два человека, разделенные веками, образованием и образом мыслей, сейчас были синхронизированы общей усталостью. Город под нами, истерзанный ночным штурмом, напоминал огромный механизм с перебитыми шестернями: он остывал, издавая прерывистые, хриплые звуки, в которых угадывалось эхо пережитого кошмара.

— Алексей Петрович велел кланяться, — хриплый, прокуренный голос вернул в реальность.

Внутри что-то екнуло. Упоминание царевича сработало как триггер, мгновенно вернув меня из абстрактной задумчивости.

— Царевич? — повернув голову, я всмотрелся в профиль собеседника.

— Он. — Черкасский уставился вниз. — Перед самым отлетом долгий разговор у нас с ним вышел. Тяжелый. Всю душу мне вымотал, дотошный стал, чисто приказной дьяк, которому в каждой запятой измена видится. Просил передать: держаться и Государя беречь пуще глаза своего.

Каждое слово старого воеводы, прилетевшее из далекой столицы, жадно впитывалось сознанием. Информация из Центра. Рассказы о суматохе, о том, как Алексей с Ромодановским железной рукой наводили порядок, вешая казнокрадов на воротах и ссылая паникеров на работы по стройке железной дороги, укладывались в картину мира. Однако фоном, на самой периферии внимания, что-то напрягало.

— … потому мы и гнали машины сюда, — продолжал князь, выпуская струйку дыма в сторону востока. — С одной-единственной мыслью летели: подставить плечо. Помочь отбиться от австрияков и проклятых папистов. Освободить Государя из беды, коли он в нее попал.

Он замолчал.

— А дофин давно вычеркнул нас из списков друзей, — задумчиво сказал я, — переписав в графу «кровные враги». Это его сговор с англичанами привел нас в капкан.

Старый воевода задумался.

— А вы… — он повернулся ко мне, — … выходит, шли вслепую? Не знали, что мы идем? Не ждали подмоги?

— О таком подарке судьбы мы даже не мечтали, княже. Расчет строился на том, что мы в полной изоляции. Петербург далеко. Значит, и вы не знали, что французы сменили флаги?

— Не знали, — ответил он. — Последние депеши говорили, что вы идете на юг Франции. А потом — тишина.

Мы замолчали, каждый прокручивая в голове варианты развития событий. Технический ужас ситуации доходил до меня волнами. Отсутствие связи. Отсутствие системы «свой-чужой». Две русские армии, действующие в полном информационном вакууме, в тумане войны, на чужой территории. Они могли принять нас за мятежников или наемников. Один залп, одна ошибка канонира — и началась бы бойня. Свои против своих. Бессмысленная и беспощадная мясорубка в небе над Парижем.

Мы прошли по лезвию бритвы.

Порыв влажного ветра с Сены швырнул в лицо едкую смесь гари и запаха перепаханной взрывами земли. Черкасский гипнотизировал что-то внизу. Каждый думал о чем-то своем.

— Что ты сотворил с ним, инженер? — вопрос прозвучал без выражения, адресованный скорее чему-то внизу, чем мне.

— Поясни, княже.

— С Алексеем Петровичем. — Воевода поднял на меня взгляд, пронизывающий насквозь. — Какого беса ты в него вселил? Я ведь помню его… другим.

Он умолк, погружаясь в вязкую трясину прошлого. Над рекой, разрывая эту паузу, пронзительно вскрикнула чайка, принявшая руины за скалы.

— Помню его с Потешного двора, — голос князя стал скрипучим. — Государь, раздувая ноздри, сует мальцу рапиру, требует встать в стойку. А у щенка колени ходуном, лицо — мел мелом, в глазах животный ужас. Клинок звякает о камни, выпадая из потных ладоней, и сам Алексей сползает следом, готовый лишиться чувств. Отцовская тень пугала его больше, чем черт ладана. Вечно по углам жался, искал спасения в бабьем царстве, у мамок под юбками. Повзрослел — сменил нянек на монахов. Все отцовские затеи — флот, полки, ассамблеи — почитал за бесовщину. Мы, старики, — Черкасский скривил губы в горькой усмешке, — давно на нем крест поставили. Отрезанный ломоть. Пустоцвет. Ждали, что как только Государь преставится, так и реформам конец. Растащат бояре Русь по уделам, устроив Смуту.

Я мысленно хмыкнул. Не совсем так, но что-то похоже произошло. Смута.

— И вдруг. Бояре волосы на себе рвут, генералы бряцают саблями, орут до хрипоты, каждый свое требует. Сущий балаган. И посреди этого бедлама — он занимает отцовское кресло. И взгляд… Хозяина.

Черкасский подался вперед.

— Вместо ожидаемой истерики или кулачных ударов по столу, палата услышала вопросы. Спокойные, сухие, жалящие, точно осиное гнездо. «Идти на Варшаву, князь Голицын? Извольте. Предоставьте расходы по фуражу. Запасы пороха на полгода кампании. Где возьмете свинец — с церковных звонниц снимать прикажете?» Голицын, привыкший брать глоткой, поперхнулся собственной речью. Ответов у него не нашлось, зато у Алексея нашлись цифры. Ресурсы. Он загнал старика в угол одной арифметикой. Он мыслил… твоими категориями, инженер.

Князь сделал паузу. Я слушал, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Неужели? Тот самый Алексей, которого приходилось ломать через колено, вбивая здравый смысл подзатыльниками и унижением?

— Следом — военный совет по нашему походу, — продолжил воевода. — Горячие головы, вроде Долгорукова, рвались в драку. Требовали гнать твои «Бурлаки» напролом через Европу. Тут вышел Магницкий выложил расчеты. Уголь, вода, обозы, скорость. Долгоруков взвился, начал кричать про русскую удаль, про то, что нам преграды нипочем. И тогда поднялся Царевич.

Черкасский заглянул мне прямо в душу.

— Знаешь, как он его срезал? «Господа, — говорит, — доблесть — это прекрасно. Но война — это, прежде всего, математика. Так учил меня мой наставник». И посмотрел на Долгорукова так, что тот свалился на лавку и язык проглотил до конца совета. Одной фразой утихомирил свору.

Выбив трубку о каменный зубец парапета, старый князь выпрямился.

— На своем веку я повидал немало царей и наследников, Смирнов. Видел умных, дураков, храбрецов и трусов. Но впервые узрел человека, готового править не по