Информационный шум - Владимир Семенович Мельников

машины поприветствовать, а тебя подстрелили, как вальдшнепа на охоте… Три дня скорби, траура, далее даже биографам писать будет не о чем, разве, что сплетни про любовницу вспоминать. Посему фантазии – наше всё. Большинству людей вообще ничего кроме фантазий не принадлежит. Пусть человеку самым, самым строгим образом прикажут:

– Даже думать об этом не смей!

Всё равно мысль раба, заключённого, невольника несмотря ни на что продолжает биться и извиваться по-своему. Мысль и жизнь на этом свете обрываются одновременно!

– Стоп, стоп, стоп, – сообразил я:

– Тут подвох.

– Сон, Катя, гипноз, нейросеть не укладываются в благостное представление о вольном мышлении. Получается, у нас отнимают последнее, что имеем. Попугай может говорить, что хочет, а человеку уж и думать не дозволено по-своему. Что же, что же тогда остаётся? Наши впечатления смешиваются с чужими импортированными идеями и имплантированными ощущениями? Вновь кругом матрица, несвобода, купол во времени и колпак в пространстве?..

Таким образом вопросы, сомнения, подножки тупо одолели, и диспозиция для вступления в ряды вольных выдумщиков складывалась крайне неудобная. Ей богу, вольным каменщиком (масоном) стать проще. От того малодушно подумывал:

– Сдаться что ли, бросить затею, пусть идёт, как идёт, и будь, что будет?

– Может, лучше поджечь что-то. Пример-альтернатива есть, у Рэя Брэдбери пожарный сжигал дома, в которых находились запретные книги. И эта работа ему нравилась. В принципе я тоже пироман. А кто из нас не пироман? Говорят же, что человек может сколь угодно долго смотреть, как горит огонь. Значит, все мы пламенем любуемся, пиромания – не болезнь, а увлечение, понятное всем окружающим. Куда приятнее жечь, чем таращится на неоконченную рукопись. И была бы она, та самая рукопись на бумаге, так определённо бросил бы её в печку. Кстати, в справочнике написано, что температура самовоспламенения бумаги – 230 градусов по Цельсию. Брэдбери же свой роман назвал «451 градус по Фаренгейту», в пересчёте получается 232,8 градуса, немного не совпадает, чуток совсем, на 2,8 градуса. Для значения 230 обратный перерасчёт даёт 446, то есть на целых пять градусов отличие! Шкала Фаренгейта более чувствительная. Можно ли из этого сделать вывод о том, что Габриель Фаренгейт был более дотошным физиком, чем астроном Андерс Цельсий? Наверно, можно, ради хохмы чего не сделаешь?! Опять же веселее было бы поджечь все эти расчёты-пересчёты, да беда, нет их на бумаге, нет и рукописи, а в компьютере записи можно разве что стереть, файлы и папки удалить. В играх на экране как бы и огонь горит, но разве ж такой огонь в настоящем костре или в камине? Нет, определённо, не такой! Эрзац, скучный призрак, лишь отдалённый намёк на гипнотические жёлто-рыжие языки с искрами, гуляющими по медленно исчезающей черноте, где свет и тепло живут в согласии. Души их неразделимы и дело общее, но, увы, недолгое. Замечательный некролог получается:

Времени ход вместе вначале

Свет и тепло намечали.

Ясным казался их путь на причале,

Но свет унесло в тёмную даль,

Тепло затаило печаль…

Стирать такое не хочется, а писательство брошу, как в автосервис вернусь, так напрочь ту дверь закрою, гвоздями заколочу! Сверху же непременно картинку из сказки повешу, будто в коморке у Папы Карло. Взгляну вечерком на неё, очаг с котелком напомнят наивные замыслы жалкого неудачника, загрущу, загрущу, сон и одолеет. Всё лучше, чем всю ночь от бессонницы бумагу марать или давить на клавиши без разбору. Уж для здоровья то точно полезнее будет, и глаза не испортишь, и не свихнёшься…

Таким было моё моральное недомогание. Продолжалось оно недолго, следующим утром уж чётко решил:

– Нет, не дождётесь!

– Так не пойдёт, всё же воспользуюсь советом древних, стану делать, что должно, то есть сочинять вопреки условиям, и пускай действительно, будь, что будет!

– Кстати, вот и название из хаоса! Из беспорядка разное полезное доставать – самое оно, то, что надо, так и назовём:

– «Информационный шум», через него, как через шторм и пойдём!

Дальше было не слово, не оно впереди, первым появилось нечто иное, нечто серое, противное, невнятное, затем только из сего тумана проявились «Тоннель», «Супрессор», «Пожар», «Андроид» … Не знаю, как доказать их существование до большого взрыва, а именно до моего прихода, но скорее всего они точно были, жили сами по себе, причём так, как хотели, только настал передел и пришлось остепениться, по команде встать по росту, прогнуться, а затем также раствориться во времени.

***

Так бы и записывал, и записывал до скончания сил, пока ветер в голове гулял, если бы телефонный звонок не оборвал моё самопальное творчество.

– В городе произошёл взрыв, мы едем разобраться, – сообщил Георгий Николаевич и спросил:

– Вы с нами?

– Конечно, обязательно, – отозвался я и подумал:

– Хоть малая радость средь беспросветных философий, хоть какое-то полезное дело!

– Ура!..

Дальше действие пошло по старому сценарию: охрана, машина, откинутая спинка переднего сидения, поехали, трекер на потолке, сбросил его прежние показания на ноль, в очередной раз возмутился платой в долларах за повороты, так и добирались… Дорога была недолгой, а на месте ничего страшного мы не обнаружили. То был не взрыв, лишь пожар. На дороге погибла очередная электричка. Впрочем, горят электромобили эффектно, с выбросами пламени и разлётом осколков, поэтому кто-то из очевидцев по телефону сообщил, что видел взрыв. Но к нашему приезду от останков такси один пар исходил, выгорело всё, что могло, да так, что цвет краски не установишь. Разрывы деталей были, хорошо хоть, только естественные. Резать кузов машины питерским пожарным было нечем, вместо тушения у них получилось окарауливание. Забавное название, между прочим. Впервые услышал его на лесоповале. Там иногда пускают в костёр ветки и ненужную древесину. Вот, при этом, чтоб избежать настоящего пожара организовывают окарауливание при сжигании порубочных остатков. Нам же такая работа пожарных была очень полезна. Если нет дополнительных повреждений, то шансы докопаться до технической причины гораздо выше.

На своём автобусе Виктор привёз несколько мелких противных змеек, и освободив их из кофров, запустил внутрь на разведку, правда, сделал это только тогда, когда тепловизор показал, что температура деталей не превышает сорок градусов. Роботы всё же были отчасти живыми, а нам требовалось, чтоб они везде пролезли и не сварились. То, что попадалось в объективы по пути ползучих разведчиков, мы наблюдали на нескольких мониторах. Но мой интерес к происходящему угас, как только в ожидаемом месте не оказалось блока супрессора. Стало понятно, что причина пожара банальная, и связана она с механическим