Громовка - Алим Онербекович Тыналин

Остался четвертый отрезок, последние двадцать пять метров. Вот теперь я ушел на максимум.

Удлинил гребок еще на пять процентов, это рискованно, но я знал свой потолок, и поднял частоту на десять.

Дыхание на каждый четвертый гребок, через раз, для экономии. На последних десяти метрах не дышал вообще, голова в воде, темп резко вверх.

Наконец я финишировал. Касание правой рукой о финишную стенку, левая внизу, корпус вытянут. Поднял голову и открыл глаза.

Сенькин еще шел сзади. Кравцов финишировал за мной, разница где-то полсекунды, не меньше.

— Первое место дорожка два, Громов. Время одна минута пятнадцать. Второе дорожка один, Кравцов. Одна пятнадцать и шесть. Третье дорожка три, Сенькин. Одна двадцать семь и две.

Я медленно выдохнул в воду. Бок не сильно колол. Сердце билось в ритме сто семьдесят. Хлорка щипала глаза.

Подплыл к бортику, ухватился за крашеный, ребристый, металлический поручень с холодным, склизким налетом. Подтянулся на руках и вылез на бетон.

С мокрых ног натекла маленькая лужица. Я стряхнул воду с рук и прошел два шага в сторону, освобождая место.

Кравцов вылез следом. Не сразу, он секунд десять висел на бортике, переводя дыхание.

Грудь у него поднималась резко, плечи дрожали, он сжег себя на третьем отрезке. Лицо красное, на висках вздулись жилы. Открыл глаза, посмотрел на наручный секундомер у судьи, который тот показал ему издалека.

Сенькин вылез последним, тяжело перекинул ногу через бортик, выплевывая воду, видимо, наглотался на поворотах.

Кравцов прошел мимо меня к скамье, где лежали полотенца. Заговорил не сразу.

Сначала медленно и методично вытер лицо, шею, грудь и плечи. Полотенце у него было хорошее: белое, махровое, свое из дому. У меня серое, казенное, выданное в раздевалке.

Когда он закончил вытираться, повернулся ко мне. Лицо к этому моменту уже почти вошло в норму, краснота сошла со скул, дыхание выровнялось до нормы. Голос спокойный, ровный, уже без сарказма.

— Громов. Ты технично плаваешь. — Он повесил полотенце на шею и потер ладони. — Действительно технично. У тебя гребок не наш, не школьный. Где так учился?

Я не сразу нашел, что сказать.

— Сам поставил. Летом на Хопре.

— На Хопре. — Кравцов хмыкнул, но не зло и не насмешливо. — Как так на речке гребок ставится? Бывает же такое. — Он помолчал, потом сказал, глядя не на меня, а в воду: — Только второе место в Сердобске это почти ничего. На область поедут двое-трое, от ДЮСШ, по решению Зубова. На республику один, и не наш район. На союз вообще никто. Сердобский результат это пшик в воздух. Запомни, парень, ты на районе можешь хоть рекорд побить, а в Пензе о тебе не узнают.

Я посмотрел на него. На мокрые волосы, капли падающие с подбородка, упругую кожу хорошо тренированного шестнадцатилетнего тела. Ответил ровно:

— Как-нибудь узнают, никуда не денутся.

Кравцов посмотрел в ответ. Я увидел, как у него на секунду остановился взгляд, он, видимо, не ожидал, что я отвечу. Большинство собеседников, наверное, кивало ему и проглатывало все что сказано. Я не такой.

— Во как. — Он повел плечами. — Ну, что же, посмотрим каков ты в стрельбе.

Повернулся и пошел к своим. Сашка и Толик ждали у скамьи, что-то спросили, Кравцов им ответил коротко, не оборачиваясь.

Я взял свое серое полотенце. Начал медленно вытираться.

Плечи болели, после третьего отрезка с максимальным гребком плечевой пояс дал знать о себе, дельты горели, трицепсы тоже. Бок тоже потихоньку начинал болеть, как только я очутился на суше.

Остальные тройки показали результаты не лучше. Мещеряков из ДЮСШ сделал одну минуту двадцать одну секунду, самый лучший результат из всех оставшихся. На длинных руках он шел ровно и технично, школа Зубова.

Сашка-длинноногий и вправду плавал как утюг, как он сам и признавался, результат одна минута тридцать девять секунд, один из худших.

Промежуточный итог после плавания сделал меня первым в дисциплине, а Кравцова вторым. Третьим оказался Мещеряков.

Лидия Михайловна с протоколом подошла к фанерному щиту, ей вынесли его сюда же, к выходу из бассейна, поставили на пол у стены. Приколола свежий лист.

Я подошел к щиту. Народ собрался плотно, прочитать смогли по очереди. Я набрал триста шестьдесят четыре очка и обогнал Кравцова на одно.

Он прочитал первым. Не повернулся и ничего не сказал. Сашка-длинноногий и Толик подошли тоже. Сашка прошептал что-то Кравцову. Тот кивнул, не глядя на него.

Зубов встал с верхнего ряда трибун и спустился по деревянным ступеням. Подошел к Кравцову, а не ко мне.

Положил руку ему на плечо. Сказал что-то негромко, на ухо. Кравцов опять кивнул один раз.

Я отошел от щита и отправился в раздевалку. Глаза щипало. Бок заныл.

В раздевалке я переоделся обратно в трико и майку с номером, поверх кофту. Сложил мокрые плавки в авоську, шапочку туда же.

Из громкоговорителя в коридоре бассейна раздался знакомый голос: «Вниманию участников. До следующей дисциплины, стрельба в тире ДОСААФ, три часа. Перерыв на обед в столовой завода с двенадцати до часа. Дальше сбор у автобуса возле выхода из бассейна в четырнадцать тридцать».

Я застегнул кофту. Кравцов вышел из раздевалки одетый, с мокрыми волосами, причесанными вбок. Прошел мимо меня к выходу.

Поравнявшись со мной, сбавил шаг, но не остановился. Только сказал в воздух между нами, не глядя на меня прямо:

— Стрельба, Громов. У тебя там как? У меня полтора года школы. А у тебя летние тренировки на Хопре?

— Да, у старого охотника.

— У охотника. — Он опять покивал, все также неторопливо. — Это две разные штуки, парень. Охотник стреляет в зайца с упора с тридцати метров три раза в год по сезону. Спортсмен стреляет в десятку с двадцати пяти метров полтораста раз в неделю. Это совсем разные штуки. Запомни.

Он пошел дальше, к выходу. Сашка и Толик догнали его уже на улице. Я услышал, как хлопнула дверь служебного входа.

Глава 30

Тир

Столовая маслозавода находилась в длинном одноэтажном пристрое к административному корпусу, через дворик от бассейна.

Серое здание с большими окнами по фасаду, над входом типовая алюминиевая вывеска: «СТОЛОВАЯ. РАБОЧИЕ ПРИЕМЫ: 12:00–14:00». У входа две урны из бетонных половинок.

Внутри пахло не казенным жидким супом из общепита, а тем плотным, наваристым бульоном, какой делают в заводских столовых при больших предприятиях, где директор сам обедает в общем зале и шеф-повар знает,