Небесный этюд - Слава Лунич

потом я, потом сосед из угла. Дудкин надувал её с таким лицом, будто поднимал мешок, и после каждого раза объяснял, что лёгкие у него отродясь хорошие, а вот ноги подвели.

Делал еще заход на турник, не может же все быть настолько плохо. Подтянулся шесть. На седьмом повис и слез, постоял, держась за столб..

Ел я по-прежнему всё и быстро, и Рая на раздаче ставила мне вторую с горкой, потому что дистрофики своё не выбирали.

Письмо от Шуры пришло девятнадцатого.

Про карточку в нём не было ни слова, и я перечитал, чтобы убедиться. Зато была история про мастера, который сломал станок и три дня прятал это от начальника, и про Любу с вечно чёрными от сажи пальцами. В конце — про то, что у них в общежитии в новогоднюю ночь выключили свет и все сидели с одной коптилкой, и что вышло даже лучше, чем с электричеством.

Отвечал я утром, и полторы страницы вышло про домино и про сапёра, который помнит все кости.

Петру я не написал ни разу.

Ему я был должен письмо ещё с дороги, и я это знал каждый день. Начинать надо было с Маши, а про Машу у меня не было ничего, кроме того, что я уже наговорил ему в ноябре у капонира без всякого права. Писать же ему про банки и про рентген казалось мне таким свинством, что я откладывал и отложил а итоге на месяц.

Двадцать первого вечером я всё-таки сел.

Свет в палате гасили в десять, и я перебрался за стол у окна к лампе. Разок можно и пренебречь предписаниями. Я взял бумагу и сел писать.

Начал про Ленинград и про то, что у нас тут все ходили к тарелке.

Написал, что дали лейтенанта и что кубари достал разные — один эмалевый, другой крашеный, выменянный у завхоза за дневной сахар. Что орден вручили мне тринадцатого прямо в палате, и у человека из военкомата моя фамилия шла в ведомости четвёртой из семи. Про сапёра и домино написал тоже, и вышло длинно.

Про Машу не стал упоминать.

Конверт я надписал последним, разложив его на столе и придерживая пальцами, чтоб не съезжал. Номер полевой почты, потом фамилия, имя, отчество полностью — мелко у меня выходило плохо, и я вывел крупно, в две строки.

И вот она. Подошла с другой стороны стола, с пустым тазом.

Я услышал шаги и не поднял головы, потому что за ночь она проходила мимо раз двадцать, и я к этому привык, как к скрипу третьей койки справа. Таз она поставила на край стола, но не ушла.

— Кому это?

Голос был не тот, каким она разговаривала в палате.

— Товарищу. В полк.

— Воронову.

Она читала вверх ногами, медленно, и губы у неё при этом чуть шевелились. Я перевернул конверт к ней.

— Петру Афанасьевичу?

— Да.

Она стояла и смотрела на конверт, и рука у неё была на краю таза, и таз под этой рукой поехал по столу на сантиметр.

— Он погиб в августе.

Таз она сняла со стола и поставила на пол.

— Маша?

— Да.

Дальше мы оба молчали, наверное, с полминуты.

Я сидел за столом с карандашом в пальцах, а она стояла надо мной с тазом, и в палате храпел Дудкин, и за стеной у лестницы кто-то ходил, и всё это шло своим порядком.

— Он живой, — сказал я наконец.

— Не надо.

— Мария. Он живой! Я его в августе вытащил из машины, я с ним в одной палате лежал полтора месяца и в ноябре летал в одной шестёрке.

— Не надо, — повторила она и взяла таз двумя руками. — Мне это уже говорили. В сентябре трое подходили: бывает, мол, ошибаются, бывает, возвращаются.

Она пошла к двери, и на пороге остановилась и вернулась.

Села она не рядом со мной, а на табурет у стены, поставив таз на пол, и вот тут я увидел, что руки у неё дрожат. Она их сцепила на коленях.

— Расскажите все.

Говорил я минут пятнадцать и, кажется, ни разу не остановился.

Про десятое августа, про горящую машину в трёхстах метрах, про то, как я резал на нём ремни и как потом тянул его всю ночь на расстеленном шёлке, считая рывки по двадцать. Про станицу и про тётю Грушу. Про то, что кисть у него разработалась к октябрю и что писать он сначала мог только крупным, в сантиметр, и лез строчкой на строчку. Про Придачу и про пятистенок, который он собрался ставить после войны, и про то, что он спорил со мной, ставить ли крыльцо на север.

Она слушала, не перебивая, и один раз спросила про лицо.

— Обожжено сильно?

— Сильно. Кожа новая, розовая, и на морозе краснеет. Бровей нет.

— А глаза?

— Глаза целы. На ветру слезятся.

— Он левой сильнее обжёгся или правой?

— Обеими. Правая хуже.

Ещё я сказал ей про одно слово.

Часа в два он на минуту пришёл в себя и выговорил одно слово, губами, невнятно, и я тогда наклонился и попросил повторить, а он уже отключился. Я это слово потом перебирал так и эдак до самого декабря.

Она сидела на табурете и молчала.

Потом она попросила бумагу.

Я оторвал ей половину листа, и она вынула из кармана халата свой карандаш — сестринский, огрызок с обгрызенным концом — и записала под мою диктовку номер полевой почты, номер госпиталя в станице и число, когда его выписали. Писала она мелко и разборчиво, как пишут те, кто каждый день заполняет графы.

Записала и сложила листок вчетверо, и не убрала.

— А теперь я вам покажу.

Она вышла и вернулась минуты через три, уже без халата, в накинутой на плечи шинели, и в руках у неё была книжечка с документами, перетянутая резинкой от банки.

Бумага лежала между комсомольским билетом и справкой.

Сложенная вчетверо, протёртая на сгибах до дыр, и на одном сгибе она разошлась совсем и была подклеена с изнанки полоской папиросной бумаги. Она развернула её на столе и придавила ладонью, чтоб не сворачивалась обратно.

Печатный бланк, вписано фиолетовыми чернилами.

Извещение. Младший лейтенант Воронов Пётр Афонасьевич — через «о», ошиблись при переписывании — не вернулся с боевого задания десятого августа тысяча девятьсот сорок второго года. Дата на бумаге стояла четырнадцатое августа. Подпись, круглая печать, и внизу мелким шрифтом типографская строчка: настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии.

— Вручил начальник госпиталя.