Небесный этюд - Слава Лунич

Я смотрел на эту бумагу и считал в уме сроки.

Гуреев писал по той графе, которую Пётр переписал на неё в июле, потому что своих у него с седьмого числа не осталось за кем писать. Военкомата в этой графе не было — был номер полевой почты, и бумага пошла прямо на кочующий госпиталь, и шла шесть недель, и дошла. А поправка Гуреева ушла тем же путём в сентябре, только госпиталь к тому времени снялся и встал в другом месте, и потом ещё раз, и ещё.

— Я вам не верю, — сказала она. — Простите.

— Правильно делаете.

— У меня бумага. Печать. — Она разгладила её ладонью ещё раз. — Я с ней сентябрь прожила. И октябрь. И дальше.

Дальше я сделал единственное, что мне пришло в голову.

Я положил руки на стол и щёлкнул костяшками — по одной, начиная с большого пальца, справа налево, как это делал он: перед вылетом, на разборе, когда его при всех драли за брошенный строй. У меня так не выходило никогда, у меня средний не щёлкал вовсе, и я нажал сильнее.

Она смотрела на мои руки.

Потом закрыла лицо ладонями и посидела так. В коридоре в это время у лестницы стукнула дверь.

Она встала, вытерла лицо рукавом шинели, взяла таз и пошла работать, потому что в третьей палате в ту ночь лежал тяжёлый и его надо было переворачивать каждые два часа. Я остался за столом с недописанным конвертом.

Вернулась она через час и села к своей лампе.

Круг света лежал на полу до второй койки, как всегда, и в этом круге у неё на коленях лежал мой половинный листок с номерами. Она его развернула, посмотрела и свернула обратно, и так раза три.

— Как вас зовут?

— Николай.

— А он вас зовёт как?

— Сокол.

— Сокол, — повторила она. — Он мне про вас писал. Летом. Что есть у них один с фамилией под стать и что он ему не нравится.

Я сидел и смотрел в стол.

Про эту женщину я знал две вещи: что она из Моршанска и что тамбовская линия у нас в семье шла со стороны прабабушки. Больше не знал ничего. Фамилии её девичьей я не слышал никогда, года рождения не помнил, лица с той карточки, что висела у нас в коридоре в простой рамке под стеклом, вспомнить не мог, сколько ни старался. Я мимо этой рамки ходил лет двадцать. Помнил, что стекло было треснуто наискось от угла.

Могло быть и совпадение. Моршанск город немаленький, Марий в нём хватает.

Письмо я переписал утром, начисто, потому что старое годилось теперь только на растопку.

Написал коротко: что Маша жива, что она в эвакогоспитале, что я вижу её каждую ночь и что бумагу, которую ей вручили в сентябре, я держал в руках.

Своё письмо она писала за тем же столом, днём, после дежурства, когда должна была спать.

Писала долго и переписывала дважды. Потом достала из тумбочки в сестринской ещё бумаги и написала второе, и третье, и на всех трёх поставила сверху в углу номера — единица, двойка, тройка.

— Это зачем?

— Чтоб он знал порядок. — Она подула на строчку, хотя писала карандашом. — Одно дойдёт, другое пропадёт. Пусть видит, где дырка.

Отправляли мы это всё в один день, двадцать третьего, четырьмя конвертами: три её и одно моё.

До ящика у крыльца дошли вместе. Она опустила свои, потом взяла у меня моё, посмотрела на адрес и опустила тоже, и мы ещё немного постояли рядом с ящиком.

Дома такого человека находят за вечер, не вставая со стула.

Вбивают фамилию с годом, и оно само выдаёт: где служил, где лежал, куда выбыл. Как это называлось, не помню — сокращение из четырёх букв. Отец им пользовался, когда искал прадедовы бумаги, и потом показывал всем распечатку, а я на неё тогда посмотрел секунд пять.

Двадцать пятого передали Воронеж.

У тарелки я в тот вечер стоял с начала сводки и всё равно чуть не пропустил: названий шло много и подряд. Правый берег, где у него мать, две сестры и меньшой брат, был под немцем с седьмого июля.

Мария в ту ночь дежурила и услышала про Воронеж от Раи, уже утром.

Она стояла в проходе с термометрами в кулаке и слушала, и потом ушла в сестринскую и там пробыла минут десять. Четвёртое письмо она написала в тот же день. С номером «4» в углу.

Ответ на запрос Гуреева пришёл двадцать девятого.

Конверт был от него, круглый почерк с нажимом на каждой петле, и внутри лежала его записка и второй листок, подколотый булавкой — копия ответа из санитарного управления, переписанная от руки чьим-то канцелярским почерком с завитками.

Ответ был на одиннадцать строк.

Из них девять — про то, куда переадресовывался запрос и в каком порядке. Десятая: полевой подвижной госпиталь такой-то расформирован в декабре тысяча девятьсот сорок второго года, личный состав направлен на укомплектование. Одиннадцатая: сведениями о судьбе медсестры не располагают, рекомендуют обратиться по месту нового прохождения службы.

Куда именно направлен личный состав, в бумаге не значилось.

Я прочитал это трижды и пошёл в коридор. Она в тот час спала после дежурства, за стенкой, в комнате на четверых, и будить я её не стал.

Гуреев в записке писал коротко.

Что ответ пришёл двадцатого, что он его Петру показал сразу. Что Пётр прочитал, сложил и вернул. Что летает.

Ниже, отдельной строкой, шло: движок перебран, Кондрат велел передать, что машина стоит и ждёт.

Про наши письма в записке не было ничего, и быть не могло: его записка шла девять дней, значит, нашим оставалось ползти ещё дня три.

Второго февраля передавали днём и повторяли вечером, что весь коридор стоял и не расходился до конца: разгром окружённых войск завершён, ликвидация закончена. Дудкин перекрестился, оглянулся и перекрестился ещё раз. Фёдор Лукич считать перестал.

Комиссия собралась восьмого февраля.

За столом сидели трое, старик-окулист примостился с краю и в разговор не лез. Меня раздели до пояса, послушали, постучали, велели присесть двадцать раз и послушали ещё раз. Потом я читал таблицу, и старик показывал вразбивку, и на седьмой строке я честно сказал, что дальше не вижу.

— С левым что думаете?

— Компенсирует, — ответил за меня старик. — По кольцу считает.

Председатель посмотрел на меня, потом на бумагу.

— Это не нам решать. Это лётная комиссия. — Он дописал строчку. — Пишем: к военной службе